З. Копельман ЗАЛМАН ШНЕУР Благословляю вас, дикарство и бунтарство, Будь прокляты условностей оковы! З.Шнеур Залман Шнеур - последнее имя в тройственном созвездии ивритских поэтов эпохи "национального возрождения". Бялик, Черниховский и Шнеур были квалифицированы в свое время как поэты местечка, деревни и города, соответственно. Критик ИЛ.Клаузнер пояснял: "Бялик, хоть и родился в деревне, вырос в еврейском местечке. Верно, что он воспарил над местечком, как орел; однако его творчество всеми своими корнями проросло в местечке и принадлежало только ему. Видимо, секрет особой читательской любви к Бялику в том, что почти все его читатели вышли из местечка... Поэт Черниховский - уроженец деревни, воспаривший над деревней и преодолевший сельскую наивность и сентиментальность, раздвинувший свои горизонты вплоть до города. Но его отношение к природе, чистота и простодушие некоторых его поэтических произведений, непосредственность и свежесть его чувственного восприятия по-прежнему явственно свидетельствуют о его "сельском" происхождении, и в них секрет его "классичности" и причина его малой популярности у современников, среди которых почти не было деревенских жителей. Шнеур - поэт города. Его поэтическое творчество сформировалось по приезде в Одессу, где тринадцатилетний поэт писал такие стихи, которые и теперь не стыдно вставить в новый сборник... Он вывел нашу поэзию из "угла", увел ее от провинциальных меламедов […] и ввел в свет, в европейскую столицу". (Статья написана в декабре 1914 года.) Залман (Залкинд) Шнеур (1887, Шилов, - 1959, Нью-Йорк) родился в семье потомка хабадского цадика Шнеерсона из Нежина. Утром учился в городской школе Шклова, а по вечерам - занимался дома Талмудом и иными еврейскими науками. Рано обнаружил блестящие способности к ученью и склонность к сочинительству. В Одессе его приветствовали Бялик и другие еврейские литераторы. С их помощью Шнеур получил работу в издательствах Варшавы и Вильны и публиковался в периодике на иврите. Так как на фоне государственного и бытового антисемитизма 1905-1906 годов почти все еврейские издательства и общественные организации закрылись, Шнеур отправился в Швейцарию, затем в Париж, где поступил в Сорбонну и изучал литературу, философию и естествознание. Первая мировая война застала его в Берлине; он был задержан как подданный враждебной державы, а затем направлен санитаром в немецкий госпиталь. Эта вынужденная работа побудила его использовать годы войны для учебы на медицинском факультете Берлинского университета, который, однако, он не кончил. После войны еще некоторое время жил в Берлине, где вместе с С.Д.Зальцманом основал книгоиздательство "Гасефер" и выпустил несколько своих книг. В 1923 году, по его собственному признанию, "почуял, что запахло порохом", и, свернув все дела, уехал в Париж. В первые полтора года фашистской оккупации Парижа Шнеур с женой и двумя маленькими детьми прятался по подвалам и чердакам, пока французы не переправили их в Испанию, откуда в сентябре 1941 года они прибыли в США. В Америке Шнеур много печатался на идише (в 1960-е годы там вышло 15-томное собрание его сочинений на этом языке). В 1949 году, после провозглашения еврейского государства, переехал в Израиль, где снова обратился к ивриту. По рекомендации врачей последние годы провел в Европе и США. В 1960 г. перезахоронен в Израиле. "Шнеур явился в мир, когда еврейское бытие было подхвачено и смыто потоками извне, когда прорвало плотины религии, морали и менталитета, размыло запруды языка, обычаев и специфического внешнего облика, которые в течение тысячелетий отгораживали евреев от остального человечества. В конце прошлого века личная свобода позволила модернизированному еврею насыщать свои глаза и душу всеми прелестями потомков библейского Иафета вопреки Моисеевому запрету "не ходить вслед сердца и очей" (Числа, 15:39). Личная свобода перевешивала верность общине и соблазняла еврея из местечка сделаться гражданином мира. Ярче и талантливее других поддался этому соблазну Шнеур". В 1922 году, в связи с выходом в Берлине роскошного поэтического сборника Шнеура "Геша-рим" ("Мосты"), критик отмечал основное достоинство поэта: "Шнеур - несравненный мастер языка; из ряда синонимов он с инстинктивной верностью всегда выбирает самый подходящий; в то же самое время он показывает, какое богатство оттенков в языке Библии […] он с несравненным чутьем сделал этот язык в настоящем смысле модерным, живым, своеобразным и гибким". А затем цитировал "характерное стихотворение 'Среди стен'": Ненавистью упоен я, Ядом гордости отравлен. Перед всеми грешен я: Гордый стан мне дан отроду, Ненавистен я народу. Красивый, с волнистой черной шевелюрой и горящим взглядом, Шнеур намеренно подчеркивал свой европеизм: аккуратно подстриженная борода, тщательно вывязанный галстук, элегантный костюм и неизменная в те годы тросточка. Жадный до впечатлений, он никогда не терял голову и поверял рассудком чувства. Последовательно удаляя интеллектуальным ланцетом все романтические покровы культуры, поэзия Шнеура являла цивилизацию в перманентном удовлетворении индивидуальных инстинктов и в коллективной тяге к саморазрушению. Грандиозным антиподом цивилизации Шнеур вывел неорганическую природу - горы Гельвеции (поэма "В горах") и земные недра (поэма "Из песен судьбы") - бессмертную, ибо изначально отчужденную от живого. Поэма "Под звуки мандолины", фрагменты из которой были переведены Ходасевичем, печаталась двумя частями в журнале "Гашилоах". Первая, непереведенная часть содержала главу "Смерть Бога", где виновником утраты веры объявлен скепсис, дитя чрезмерной любознательности и отец пресыщения и скуки. Идеи, вообще-то не новые, в ивритской поэзии были еще свежи и дерзки. Но особенно поразила современников вторая часть поэмы, воспринятая как непредсказуемое возвращение блудного сына, о котором писали: "Что в нем в сущности еврейского? почти что ничего", - к национальным если не идеалам, то корням. Критика смаковала неординарные ходы автора: антисемитизм как месть языческих богов, утративших влияние над перешедшими в христианство и ислам народами; персонификация модной оппозиции "старый еврейский народ - молодые европейские народы" в образах низвергнутого господина и помыкающего им возвысившегося раба; презрение к гонителям как ответ на неизжитый просвещением антисемитизм. И все же, в первую очередь, покоряло пластическое воплощение идей в поэме, где, как обычно у Шнеура, каждая картина служит импульсом для нетривиальных рационалистических построений. Склонность Шнеура рассуждать стихами делает его поэзию скорее риторической, что позволяет эксплуатировать сильные стороны библейского языка. Иврит изначально язык бихейвиористический, т.е. бесприлагательно-глагольный, фиксирующий прежде всего действие, вроде: пришел, увидел, победил... или потерпел поражение. Эта безописательная языковая традиция досталась в наследство поэтам "национального "возрождения", чье воспитанное на русской и европейской литературе культурное сознание рвалось воспроизвести красоту чувственного впечатления, а не нравственного поступка, тогда как инструментарий языка этому рвению не соответствовал. Отсюда известное несовершенство в решении эстетической задачи и поиск, а точнее изобретение новых возможностей поэтической речи. Энергия этого поиска, напряженно взрывающаяся вспышками неожиданных образов и картин, была внятна переводчику. На правах мэтра, умело подчиняющего себе пластические средства русского языка, Ходасевич местами "правит" стиль Шнеура, убирает жесткие ребра стыков между уточняющими и определяющими существительными и заменяет их плавно-эпической парой прилагательное - существительное, например: Предательское море! Не стыдилось Оно на вспененных горбах своих валов Нести плоты сидонские... вместо "И это море - предатель, оно не стыдилось переправлять изгнанников на горбах своих покрытых пеной валов", или О грустной осени в стихах "Екклезиаста" вместо "о красе осени в "Екклезиасте" и о ее грусти". Классический иврит практически не знает уменьшительно-ласкательных суффиксов, и нужно было обладать тонким слухом и безупречным видением, чтобы передать нейтральные существительные - знаки разнокалиберных предметов - разными стилистическими регистрами русской речи: В высоких замках, утром озлащенных, В окошке каждом, где горит огонь. Однако классицист Ходасевич игнорирует нежданный вульгаризм "блудницы с заголенными икрами", словно воплощающий осквернение храма, и переводит концовку эпизода так же возвышенно, как и его начало: ...помогло украсть Мой гордый семисвечник, символ Бога, Чтоб украшал он чуждые чертоги, Чтоб обнаженные блудницы оправляли Его светильни... Мы не знаем сегодня, кто предложил перевести вторую часть поэмы фрагментами - Яффе или сам Ходасевич, но то было вполне в духе отношения критики к творчеству Шнеура. Щедрость литературного дара оборачивалась для поэта бедой - безудержный фонтан воображения и красноречия превращал почти всякую его поэму в солидную книгу. Каждый новый пассаж не уступал предыдущему, но восхищенного читателя одолевала усталость от чрезмерно длинного текста. Сокращенный вариант, переведенный Ходасевичем, выигрышно преподносил поэму русскоязычному читателю.