А. Элинсон ПОЭТ ВОЗРОЖДЕННОГО ИЗРАИЛЯ (О А.Шленском) Из предисловия к сборнику стихов А.Шленского "Горы Гильбоа", изданному "Библиотекой-Алия" в 1980 г. Авраам Шленский родился на Украине в селе Крюково (возле Кременчуга) 6 марта 1900 года (5 адара-бет 5660 года по еврейскому календарю). Его дед со стороны матери был видным хасидом-хабадником, большим знатоком Талмуда и еврейской традиции. В противоположность ему, дед со стороны отца слыл отщепенцем и безбожником, любившим приложиться к рюмочке. Отъявленный бунтарь и нарушитель традиций, он жил не в общем семейном доме, а в изолированном флигеле, переполненном книгами, куда детям вход был строго запрещен. Но запретный плод сладок, и будущего поэта особенно тянуло к деду чудаку и фантазеру, который, несомненно, оказал немалое влияние на его творчество. Отец поэта был горячим сионистом и большим знатоком еврейского фольклора. Он охотно выполнял обязанности кантора и даже сам сочинял стихи религиозно-нравственного содержания и мелодии к ним. Мать же шла своим особым путем - она была опьянена революцией 1905 года, дружила с социал-демократами, активно помогала подпольщикам, распространяла листовки и даже прятала в своем доме револьвер. Чуткая душа ребенка впитывала в себя все эти столь противоречивые влияния и по-своему синтезировала их. Дебютировал двенадцатилетний Шленский не как поэт, а как публицист в ежегоднике "Хаах" ("Очаг"), который выпускали ученики известного Любавичского ешибота, куда его отправил отец. "После праздника Кущей, - писал он в одной из статей, - я отправляюсь в Эрец-Исраэль и надеюсь, что вскоре мы все обретем там покой, когда Всевышний приведет нас в страну наших предков...". Уже в раннем детстве он был убежденным сионистом. Спустя год Шленский стал учеником знаменитой тель-авивской гимназии "Герцлия", слава о которой быстро разнеслась по всем странам рассеяния. Там он отличался не столько прилежанием и усидчивостью, сколько проказами и игрой в футбол. В гимназической газете "Тал шахарит" ("Утренняя роса") он опубликовал свои первые стихи. Мировая война 1914 года застала его на пароходе близ Константинополя: на летние каникулы он, как и многие другие учащиеся, поехал домой к родителям. С большим трудом мальчику удалось добраться до Екатеринослава (ныне Днепропетровск), куда переехала его семья, и он застрял в России на целых семь лет. Учился он там в известной еврейской Виленской гимназии Кагана, которая во время войны была переведена в Екатеринослав. Обучение шло на русском языке, но ежедневно час посвящался ивриту. По инициативе Шленского пятнадцать гимназистов договорились между собой, что на все вопросы учителей они будут отвечать только на иврите. Многих обиходных слов и терминов не хватало, и поэтому они создали свой "языковой комитет", сочинявший недостающие слова. Выпускали они и стенную газету на иврите, где публиковались стихи, рассказы, заметки и материалы "языкового комитета". Во всех этих начинаниях главную роль играл Авраам Шленский, уже тогда стремившийся обогатить иврит и приспособить его к требованиям жизни. Нет прямых свидетельств об отношении Авраама Шленского к февральской революции и октябрьскому перевороту, но несомненно большое влияние на него новой русской поэзии, особенно Блока, Маяковского и Есенина. В его сознании они органически уживались не только с Пушкиным, Лермонтовым и Некрасовым, но и с Иехудой Галеви, Ибн-Габиролем, Иммануэлем Римским, с "Песней песней" и пламенными речами пророков. И уже в юношеских стихах Шленского порою звучало что-то совсем необычное, предвещавшее того поэта, которому суждено было открыть новую главу в нашей национальной литературе. Все больше увлекаясь поэзией и видя в ней свое жизненное призвание, молодой Шленский много времени отдавал переводам, считая, что они могут обогатить еврейскую литературу. Он очень любил Пушкина и перевел на иврит его сказки. Эту рукопись у него украли вместе со всеми вещами во время одной из неудавшихся попыток выехать в Эрец-Исраэль через Крым. Не тяготы гражданской войны, не голод и ужасы погромов побуждали его покинуть страну, где он родился и вырос. Шленский видел смысл своей жизни в возрождении древней родины, где всюду гонимый и преследуемый еврейский народ сможет жить спокойно, строить справедливое общество, основанное на учении пророков и идеалах социализма, и создать свою национальную культуру. Наконец, ему улыбнулось счастье: он вырвался на волю через Польшу. Правда, ему пришлось познакомиться с польскими тюрьмами и доказывать польским властям, что он не подосланный красными коммунист, а представителям Палестинского агентства в Варшаве - что он не евсек. Но в конце концов он добился своего и в 1921 году снова оказался в Эрец-Исраэль. На время он, как и другие его товарищи по халуцианскому движению, забыл о литературе и поэзии; он был среди тех, кто прокладывал шоссе Афула - Нацрат (Назарет), строил фундаменты зданий в Хайфе и Тель-Авиве, занимался лесопосадками. Дольше всего Шленский проработал в только что созданном кибуце Эйн-Харод в долине Изреель… В атмосфере, где царило нигилистическое отрицание культуры, литературы и искусства, а слово "интеллигент" звучало как бранная кличка, писать стихи было нелегко. Но Шленский не мог не писать. Однако он тщательно скрывал этот "грех" от товарищей и даже от самых близких друзей, чтобы не стать в их глазах посмешищем. Правда, он отважился напечатать свой перевод "Интернационала", который был всеми единодушно одобрен и вот уже более полувека исполняется в переводе А.Шленского. В 1922 году, поселившись в Тель-Авиве и продолжая работать на стройках помощником бетонщика, он начинает печататься в литературных сборниках "Хедим" ("Отголоски") . Это была очень скромная литературная трибуна, альманах, выходивший нерегулярно, но искавший новые темы, созвучные времени, новые средства выражения и новые имена. Здесь на молодого поэта с его оригинальной лексикой, необычной метафоричностью и новой поэтической техникой сразу обратили внимание; здесь поощряли его эксперименты… В 1924 году Шленский уезжает учиться в Париж и влюбляется в этот город с первого взгляда. Он жадно набрасывается на модернистскую французскую поэзию и обогащает свою палитру ее красками и ритмами, публикует новые циклы стихов, имевшие большой успех у читателей. Весной 1925 года Шленский получил весьма лестное предложение от Берла Кацнельсона - идеолога рабочего движения в подмандатной Палестине, основателя и первого редактора самой популярной в то время газеты "Давар". Он предложил Шленскому сотрудничество в своей газете и предоставил ему полную свободу действий: Шленский мог публиковать статьи и рецензии, очерки и фельетоны, свои стихи и свои переводы, и тот с благодарностью согласился. Работа в газете с ее напряженным ритмом оказалась отличной школой для молодого поэта и публициста. Она отточила его перо, научила писать быстро, сосредоточенно, целеустремленно, с полной отдачей. Газета дала выход его бьющему через край темпераменту прирожденного полемиста и еще более приблизила поэта к насущным, жизненно важным проблемам времени и страны. Если Шленский-поэт озадачивал любителей чистого искусства разрушением привычных литературных канонов и вдохновенной поэтизацией будней и атрибутов повседневного труда, то Шленский-публицист в пылу полемики не щадил никаких авторитетов и вступал в спор даже с редактором газеты, в которой сотрудничал... Берл Кацнельсон однажды заявил, что в условиях израильской действительности профессиональные писатели не нужны: газеты и литература должны делаться руками "рабкоров". А. Шленский решительно отверг эту наивную, заимствованную у Пролеткульта идею. Он ополчился против дилетантизма в литературе и искусстве вообще. Литература должна быть для писателя делом жизни, а не побочным занятием в часы досуга, - утверждал он. Между главным редактором и строптивым сотрудником начались серьезные трения. Проработав в "Даваре" год, Шленский получил извещение о том, что увольняется "из соображений экономии и сокращения расходов"... Но в это время у Шленского была уже другая влиятельная трибуна -литературный еженедельник "Ктувим" ("Письмена"), который редактировал Элиззер Штейнман (1892-1970) - прозаик, эссеист и критик, в ту пору единомышленник Шленского. Их сотрудничество оказалось очень плодотворным и длилось долгие годы. Но и с ежедневной прессой Шленский не порывал: спустя несколько лет он стал активно сотрудничать в газете "Хаарец" ("Страна"), затем, когда заметно "полевел", - в мапамовском органе "Аль-Хамишмар" ("На страже"). Он писал очень много - под собственным именем, под разными псевдонимами (Эшель, А.Зеира, Сафра, А. Коре, Эвен-Тов, Эльханан, А.Сорер и др.), иногда и без всякой подписи. Работа в газете была для Шленского душевной потребностью. Она соответствовала его темпераменту бойца-публициста… Шленский считал себя призванным совершить переворот в еврейской поэзии, и потому одним из главных объектов его нападок стал Хаим Нахман Бялик - общепризнанный глава современной еврейской литературы, имя которого произносилось с благоговением. Предлоги для этих нападок были самые неожиданные. Так, в 1927 году в Тель-Авив приехали Шалом Аш и Перец Гиршбейн, жившие в Америке и писавшие на языке идиш. В их честь был устроен прием, на котором выступили видные израильские писатели, в том числе и Бялик, писавший, как известно, и на идише. Приветствуя гостей, он, в частности, сказал, что "между ивритом и идишем заключен нерасторжимый брак на небесах...". Эта безобидная фраза послужила поводом для очень резкой по тону и содержанию статьи Шленского, в которой он утверждал, что двуязычие - зто "чахотка, разъедающая легкие нации"... Шленский вообще отрицал за языком идиш с его богатейшей литературой и многовековыми традициями право на существование... Разумеется, он получил достойную отповедь. Выдающийся еврейский писатель Х.Лейвик писал, что восхищается стихами Шленского (они подобны "чистому и крепкому вину", в них есть "общечеловеческие чувства, выходящие за рамки государственных и языковых границ"), но "гебраисту Шленскому не подал бы руки...". С течением времени Шленский отказался от своих крайних позиций. Он не только признал за языком идиш право на существование, но перевел на иврит пьесу Давида Бергельсона "Не умру, а буду жить", стихи того же Лейвика, Мангера и других идишистских поэтов, рассказы Шалома Аша. В последние годы жизни он очень гордился тем, что его книгу стихов издали в переводе на идиш… Спустя несколько лет Шленский возобновил нападки на Бялика, на этот раз повод был сугубо литературный. В 1931 году Бялик опубликовал стихотворение "Я снова вижу вас бессильными...", по форме напоминавшее обличительные речи пророков. Современники увидели в этих стихах суровую критику сионистского руководства, нерешительного, растерянного, раздираемого внутренними противоречиями. Шленский прошел мимо идейного содержания этого стихотворения, но счел нужным подвергнуто резкой критике его художественные изъяны. А их он обнаружил великое множество. Тут и обилие библейских и талмудических выражений (Шленский и раньше критиковал ивритскую литературу за "избыток святости"), и диспропорция между отдельными частями стихотворения, и "психологические искажения", и "язык грубой брани", и "несамостоятельность стиля"... "Это кроссворд красивых изречений, искусная работа, свидетельствующая о владении языком... - писал Шленский. -Стилизованная стрельба из заимствованных орудий, произведенная рукой, натренированной в музее древности. А где же голос собственного "я"?.." Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Широкую общественность возмутила не только явно тенденциозная и утрированная критика, но и ее развязный тон. В ходе оживленной полемики, длившейся несколько месяцев, центр тяжести спора стал постепенно перемещаться от одного конкретного стихотворения к анализу состояния всей еврейской поэзии, и в ходе этого спора А. Шленский внес существенные коррективы в свою позицию. Прошли годы, страсти улеглись, лицо еврейской поэзии заметно изменилось, и в одной из своих статей Шленский признается... в большой любви и уважении к Бялику, в котором он видит "символ еврейского оптимизма", человека, "двумя руками ухватившегося за древо жизни...". Он отмечает, что "любовь к краскам в его стихах и речах, тонкий подтекст, яркость выражения, страсть к конкретной, сочной, "телесной" притче - все эти присущие ему "пряности" стиля вообще не поддаются подражанию...". Шленский предсказывает, что "наступит день, когда все литературное наследие Бялика будет тщательно изучаться не только с точки зрения исторической и идейной, но и технико-лабораторной, чтобы разгадать секреты его творчества"… Семь лет длилось сотрудничество Авраама Шленского с Элиэзером Штейнманом в еженедельнике "Ктувим", который, без сомнения, был одним из важных факторов больших перемен, происшедших в новой ивритской литературе. После разрыва со Штейнманом и "Ктувим" (1933) А.Шленский организовал новый литературный еженедельник "Турим" ("Столбцы"), редактором которого стал сам. Журнал просуществовал немногим больше года; в апреле 1938 г. он начал выходить снова, но в марте 1939 г. закрылся окончательно. Сравнительно узкий круг читателей тех лет (в довоенной Палестине не насчитывалось и полумиллиона евреев, и далеко не все владели ивритом) не обеспечивал даже минимальной финансовой базы для литературного журнала. Однако за короткий период своего существования еженедельник опубликовал не только множество произведений Шленского и его группы (Натан Альтерман, Лея Гольдберг), но и ряд выдающихся переводов (Александр Пэнн и др.) . Из русских писателей на его страницах были представлены Андрей Белый, Зинаида Гиппиус, Владимир Маяковский, Дмитрий Мережковский, Илья Эренбург и многие другие. Всю свою жизнь А. Шленский активно участвовал в литературных сражениях. Кроме названных выше газет и журналов, он в разное время редактировал литературные страницы еженедельника "Хашомер-хацаир", ежедневной газеты "Мишмар" (впоследствии "Аль-хамишмар"), еженедельника "Иттим", литературные сборники "Орлогин" и почти тридцать пять лет был одним из руководителей издательства "Сифриат хапоалим" ("Рабочая библиотека") . Все эти издания связаны, в большей или меньшей степени, с партией левых социалистов "Мапам", которой Шленский симпатизировал и с лидерами которой его связывали узы личной дружбы. Это, однако, не помешало ему яростно обрушиться на организаторов московских довоенных показательных процессов. В статье "Двадцать второй казненный" он писал: "Русская революция, которую десятки тысяч освятили своей верой и смертью, превратилась в топор для рубки голов. Горе ей, если главный грузинский мясник действительно мстит за нее и в течение двадцати лет стражами этой революции была банда изменников и подлецов... И горе ей, если приговорены к смертной казни ее последние праведники и она осталась обездоленной и оскверненной перед лицом своих палачей...". Шленский ожидал резких протестов против террора со стороны русской интеллигенции и прежде всего писателей, которых считал совестью народной. Но услышав вместо этого "трубные звуки ликования, когда осужденных вели на плаху", он с горечью заключил: "Вместе с двадцатью одним казненным Сталин приговорил к смерти еще одного обвиняемого - венец русского духа, красоту и честь человечества: русского писателя. Это двадцать второй казненный". Шленский резко критиковал диктат коммунистической партии в литературе, когда писателям указывали, что и как писать. "Только Сталин не меняет своего жанра, сочиняя смертные приговоры...". Но решающая роль Советского Союза в разгроме фашистской Германии, но знаменитая речь Громыко в ООН, когда он поддержал создание еврейского государства, но советская помощь Израилю вооружением во время Войны за Независимость коренным образом изменили взгляды поэта. Он стал горячим сторонником кремлевских правителей. Как все лидеры "Мапама", Шленский многие годы был в плену искусной советской демагогии о "первом в мире социалистическом государстве рабочих и крестьян", наивно верил в пресловутую "дружбу народов", считал Советский Союз миролюбивым государством, а жестокого диктатора - великим вождем человечества... Как и Ромэн Роллан, Бернард Шоу, Лион Фейхтвангер и многие дру гие выдающиеся умы, он был жертвой советской пропаганды. Лишь после смерти Сталина и последовавших за ней сенсационных разоблачений туман начал рассеиваться, и поэт стал отличать неприглядную советскую действительность от ловкого политического камуфляжа…