5. Прямая связь
* * *
Владыка вселенной!
Есть солнце среди Твоего мира,
и оно - как рог золотой,
зовущий паломников на службу Творцу.
Владыка вселенной!
Есть луна посреди Твоего мира,
и она светит,
как тфилин золотой на прекрасной Твоей голове.
Владыка вселенной!
Есть человек посреди Твоего мира,
и он сотворен по образу, и кровь во всех его жилах -
частица Бога с высот.
Но Владыка вселенной!
Есть самый малый из тысяч Израиля,
которого Ты сотворил
и наделил его тело членами,
ни одного не убавив из числа "ремах".
Но почему Ты его сотворил земледельцем с серпом,
который хлебов не нашел в разгар косовицы?
О, почему, Владыка вселенной!
Из песен Ху-а-Лу
1. Как вдруг ослепший
Я помню хорошо смутившую меня внезапность,
когда впервые я услышал голос мой
с магнитофонной пленки;
мой голос это?
Это голос мой?
Ведь я всегда такой вот голос ненавидел!
Не потому ль всегда сны виденные забывает человек
в час пробуждения,
если, скрывая недостатки, их не приукрасит,
того не сознавав?
Разве не потому все его исповеди
(с оправданиями и грехами вместе)
есть лжесвидетельство причастного к делам,
невольное присочинение?
Завтра, конечно, докажут мне и это:
что все видения и действия мои -
они не так,
они не то,
а лишь капризы
изнеженного принца.
Так видит человек свой город
в сверхзвуковом полете,
так видит космонавт планету нашу,
которая и меньше,
и милее,
и...
Все ж не как она.
Так, просыпаясь, помнит человек видения и сны
две стороны какой-то небылицы.
Испуг ослепшего, когда глаза его открылись,
и видит он тела без облачений.
2. Ты называешь это напевом
"Раздумья,
раздумья и их выражения" -
но не всегда ты говоришь словами:
ты называешь это напевом.
"Любовь,
любовь и исповедь сердец" -
но больше говорит ее молчанье.
Ты называешь это напевом.
"А странствия,
странствия и цель?" -
Но дали много ближе к вечному.
Ты называешь это напевом.
Ты говоришь напев, имея в виду все,
что сбрасывает иго обозначений и понятий,
бежит от призрачного света смысла обнаженного
и тех, кто мнит, что знает облаченья тайны.
Ибо напев - последнее, что сохранилось
от беседы Бога с его созданиями
до появления слов,
В котором все стенания твои и крики;
их ты умалчивал в молениях любви.
Ведь и сегодня ты скрываешь силы
(о, месяц полный над водой!).
Порою это чайка, вечно помнящая море,
порою это лань в возникшем силуэте -
но всегда напев.
Напев же говорит тебе:
ей имя Ху-а-лу.
Напев же говорит тебе:
ты - Абри.
3. Не хотела забыть птица
Не хотела забыть птица ту ветвь, на которой пела,
и хотело дерево помнить и помнить песню,
но когда прилетело утро на крыльях несчетных птиц,
друг друга они не увидели в неразберихе белой,
и от многокрылия птица исчезла.
Но вот устыдится день,
и они встретятся вновь,
и, быть может, на сей раз им бытие улыбнется -
и оба они прилетят на крыльях птицы одной.
4. Одна из них очень синяя
Есть тридцать шесть сокрытых птиц,
ради которых держится небо,
и песня держится,
и певец -
одна из них (всегда лишь одна!)
синяя очень:
синее небес,
синее бездны,
синей разноцветного платья Тамар, идущей к Амнону,
и снов о лестницах и снопах,
и стихов Ли Тай-по и Рашбага.
До конца всех "более" в чудесах измышлений,
до конца всех "далеко" в полетах мечты -
потому ее не схватить,
потому ее не поймать,
не только силком,
но и глазом.
При каждом пении крыл в час благостного вечера
Ты говорил: она!
При каждом полете напева в предутренний час тишины
ты говорил: она!
В пору, когда все ясно,
в пору, когда все кажется:
то она! -
Не она!
Тридцать шесть скрытых птиц.
Тридцать шесть напевов. Приди, Избавитель,
их собери воедино.
А небеса высоки,
выше самих себя,
такими высокими не были никогда.
5. Прямая связь
Жаждой лишенный чувств,
упавший на берегу речном
в закатной полутьме от поцелуя смерти,
обрубок
против рогов в чащобе -
о, Ху-а-лу!
Вдруг вскакиваешь со своей постели
и среди звезд погибших набираешь
тот номер, может быть, забытый...
(случайно ль то, что я забыл
все номера прожитой жизни,
кроме одного:
стены-стены-стены
и образ матери, которая прекрасней всех!
Какой мой номер
сегодня
под сенью нависающего неба,
шуршащего здесь, в комнате ночной?)
...Нет, нет? Да, верно!
хоть голос (странно!), что-то есть в нем
от касанья тени
убитой птицы,
плывущей по реке.
- Алло! Кто говорит?
- Я это... Это Абри... Это я...
к тебе кричу - ты слышишь? -
тебе кричу я песню голосом наимолчащим.
Так не молчала никогда глубь сцены,
покинутой последним из актеров.
Так не молчали громы бурь,
пока не пробил час их в тучах.
Так не молчал и я
до сей минуты.
Услышь! - кричу я. -
мне помоги бежать от самого себя,
как скрипка убегает от стрелы и лука.
Ведь ночь сомкнула вкруг меня осаду
в звездном ливне,
ведь вновь она смеется надо мной из мрака снов моих,
как беспризорные мальчишки над Элишей:
"Нево, Нево, Нево…
Не дойти до него!
Не дойти до него!
Нево, Нево, Нево!"
Ведь вновь из чащи ночи сон поднимается во мне,
сон о роднике в кувшине,
сон о рыбачьей лодке,
и в ней плывущий гребет без весел -
и вся речная мелюзга над ним смеется:
"Не делай скрипки
из досок, оставшихся от гроба!
И локон мертвеца,
и локон мертвеца -
смычком!"
И вновь взывает ночь (да, это я!):
"Здесь,
в тайниках души (в которых не осталось ничего,
кроме тебя,
и только ты),
твоя могила -
под знаком кувшина, ручья и черепков".
О, кувшин,
о, головня,
что уцелела от всех пожаров! -
...Это Абри, он взывает к Ху-а-лу.
