3. Тысячеликий дождь
Урожай
1.
Кто здесь шел? Кто прошел по земле этой старой?
Это чье дерьмо? Кем трава здесь помята?
Здесь прошел пастух с овечьей отарой,
это овцы роняли орешки помета.
Вы кричите, что это неблагородно.
Я сказал: мое сердце - понесшее поле,
ваши звезды ему - что навоз плодородный.
От кого понесу? Кто войдет ко мне с болью?
От кого понесу я? Безлюбо и серо...
От бушующих соков живых мне невмочь!
Вот убрался мой день, как старик Потифера,
словно тело Зулейхи, жарка моя ночь.
Как Иосиф прекрасный, как в будни надежда,
приходит печаль. "Ляг ко мне - и зачну!"
Но Иосиф рванулся - оставив одежду,
убежал от объятий. Теперь не заснуть...
И Зулейха томится на ложе недобром.
Но земля понесла - семя в лоне живет,
ибо жирный навоз щедро поле удобрил.
Вся земля - огромный женский живот.
2.
О земля, я шею гну под ярмо!
Как телица, сгибаю ее неумело.
Где стрекало? Где плуг? Мое поле мертво!
Я вспашу мое поле. Веди меня. Сэлла!
И пусть будет оно даже черство, как камень,
Я не стану завидовать полю соседа -
свои травы скошу своими руками
и из ясель своих буду есть свое сено.
Вот я шею согнул. Веди меня. Сэлла!
Твое семя жажду познать я.
Как лицо Дездемоны в ладонях Отелло,
Я лежу в твоих грубых объятьях.
3.
Как вы пели про сердце: чертоги, и храм, и дворец!
Украшайте ж его, коврами его застелите!
Мое сердце - будь хлев, будь загон для овец!
Козы, овцы, войдите и в нем поселитесь,
ибо мил мне навоз плодородный в сердцах.
Приходи ко мне, скот, размножайся, плодись!
Пусть бурлит молоко в ваших добрых сосцах,
пусть навоз ваш удобрит поля и сады!
Как вы пели про сердце: звезда среди тьмы!
Я ж для стад моих пастбищем стать пожелал.
Ваши звезды, плоды недозрелой хурмы,
я давно уже с неба сорвал и сожрал.
Другой первозданный
1. Молитва
Так прости же меня, называемый Богом,
на пресветлом престоле сидящий привычно.
Разве я виноват, виноват хоть немного
в том, что речь наша немощна, косноязычна?
Сколько раз Твоих детищ мы словом пытали,
но слова наши чужды им, чужды вконец.
Так неужто пустынею мы не плутали,
а пришедший в мир первым - он нам не отец?
Ведь в ту пору косматое, ярое утро
Растоптало впервые извечную ночь,
и мой пращур прадавний бездумно и мудро
смог молчанье мычанием слов превозмочь.
И скоту, и растеньям природа вещала,
с ней умели беседовать Авель и Каин.
Ну, а что же нам делать - ответь, Изначальный, -
в пустоту мы бросаем слова, точно камни.
так прости же меня, называемый Богом,
прости за растерянность слов, за сомненья.
Нет вины моей в том. И дай сил, хоть немного,
промычать мое слово Твоим добрым твореньям.
2. Да будет свет!
Эта синь - вся нагая, за пологом мглы -
так желанна, что сердце сжимает тисками.
И взлохмаченный ветер акаций стволы
исступленно, как женские ноги, ласкает.
Уже ветви иссохли, иссохли листы,
пожелтели, пожухли, на землю слетели.
И, ослепнув от силы, от злой доброты,
просит зной у деревьев прохлады и тени.
Звери немы - как будто и жизни в них нет;
камень дышит - совсем как живой, как растенье.
Словно только сегодня
- Да будет
свет! -
Бог изрек и исполнил свое повеленье.
3. И был вечер
Целый день на груди исполинского мира,
как огромная штанга, лежала жара.
И земля за усилием каждым следила
и победы над зноем ждала.
Мир устало дышал, напрягая все силы.
Нет - не сможет, не вырвет, не вытянет он!
Но жара поддается. И светятся жилы.
И отброшено солнце, и пуст небосклон.
И бесстыжий закат, бескрайний и древний,
над расколотым солнцем в молчанье встает.
И Адаму под темною сенью деревьев
Ева яблоко в тысячный раз подает.
4. Пастух
То же стихотворение в переводе А.Пэнна
Эта яркая высь над тобой - так близка...
Это ноздри раскрыло огромное небо...
Этот льющийся свет - он белей молока...
Запах хлева
и запах печеного хлеба...
Мимо стада овец, что сгрудились кругом
пастуха, мимо хлева, колодца и поля
в обнаженности чувств
бежит босиком
это утро, спешащее встретиться с полднем.
Первозданное утро: паруют поля,
теплый запах навоза в воздухе тает.
И от края до края - человек и земля;
только Авель и стадо - от края до края.
5. Землепашец
То же стихотворение в переводе А.Пэнна
Плуг и верблюд. Лемеха клин
взрезает пласты, рушит их единенье.
Никогда еще мир не бывал так един,
не была еще вечность так слита с мгновеньем.
Это символ убийства.
Кинжалом в живот.
Рушит Каин единство движеньем руки.
Никогда еще не были так близки
человек,
верблюд,
небосвод.
6. Каин, где ты?!
Покойны в полях копны сжатого хлеба.
И день - как набухшая соком лоза.
День, ставший убийцей, багровый от гнева,
качается в мертвых овечьих глазах.
И ночь настает.
И всю ночь до рассвета
скорбная пашня зовет и кричит:
"Каин, о где ты? Каин, о где ты?!"
Но Каин молчит.
7. Тувал-Каин
Умелы движения умной руки.
Замысел зодчего. Точность отвеса.
Молчат жернова у иссохшей реки,
коровы ревут возле голого леса.
Гибнет прекрасное. Содрана с поля
теплая шкура колосьев и трав.
Кроны деревьев трепещут от боли,
прикосновенье железа познав.
Город земле наступает на грудь -
из мертвого камня тяжелые стены.
"Покорись Тувал-Каину и позабудь
извечный язык зверья и растений!"
8. Дождь в Содоме
И зодчий взглянул и измерил просторы.
Увидел: за пористой, мутной завесой
могуче раскинулся каменный город, -
и струй дождевых устремились отвесы.
То ливень бесплодный, пролитый на плиты
и гибнущий в мрачном плену водостоков.
То слезы земли, что асфальтом забита,
по нежной листве, по брожению соков.
9. Бегство из Гоморры
Поля набираются сил - созревают.
В зеленой осаде застыла Гоморра.
Улицы о подаянье взывают.
Деревья из парков бегут, как от мора.
К земле первозданной!
К лесу!
На волю!
Туда, где младенец беседует с волком!
Там тело и солнце,
там речка и поле
зреют, растут, наливаются соком.
10. Зулейха
То же стихотворение в переводе А.Пэнна
Уже железо спит.
Задремлет камень скоро.
Неслышный соков ток деревья клонит в сон.
А ночь шумит, шуршит, как будто рожь, в которой
крадется человек
или пасется конь.
Тут каждый холм лежит, как зверь настороженный.
Тут каждый ком земли свиданья нежно ждет.
Земля тепла. Земля всем телом обнаженным
о семени кричит,
ее желанье жжет.
То бой семян с землей ночную тьму колышет -
конвульсии корней от страсти молчаливой.
То старый муж всю ночь храпит и душно дышит.
То льнет к Иосифу Зулейха торопливо.
11. Новый первозданный
Рассыпчат и влажен песок желто-белый.
И желтый восход над лесами встает.
Хвалу человеку, хвалу его телу
стадо мычит, как молитву поет.
Покоится в сотах медовая сладость.
Как тело младенца, мир красен и нов.
И вот, сотворенная вновь первозданность
с Творцом говорит - мычаньем, без слов.
Из цикла "Песни зрелого утра"
1. Вот ты обручена...
Она лежит нагая предо мною,
туманом скрыты тучные поля.
Она лежит - невеста под фатою -
готовая к зачатию земля.
Созрели ее груди для кормленья
цветов и трав и буйно налились.
И словно бы кольцо при обрученьи,
ей дарит вечер желтый лунный диск.
Вот ты обручена со мной травою,
сплетеньем мыслей, шелестом листвы,
вот ты умащена теперь водою,
навозом плодородным и живым,
украшена терновником и вишней
для глаз моих. И ты познаешь бремя
беременности: пахарь в поле вышел,
чтоб овладеть тобой и бросить семя.
И я твоим томлением насыщен,
и изобилие твое в себе ношу я.
Тобою освящен я и очищен.
Земля в хотенье... Аллелуйя!
2. Тело наше помнит...
Подобно гривам львов, раздуты ветром кроны...
А память наших тел древна, как память скал...
Ночами в дебри сна мы входим неуклонно,
как львята в темный лес - идем Отца искать...
Бывает, словно степь, вдруг тело расцветает,
и по нему всю ночь бредут стада зверей.
И оттого с утра оно благоухает
и горечью травы,
и свежестью дождей.
Еще оно лежит в постели онемело,
разбрасывает солнце лен кудрей во мгле,
но есть вода и хлеб для насыщенья тела -
ни у ложа на столе.
Отпив глоток и теплый хлеб ломая,
мужчина с женщиной встречают утро.
В них первобытная уверенность немая,
и чуток первый шаг босой ступнею будто...
Ведь тело помнит все: зверей на мягких лапах,
речей их темный смысл, колючек ласку злую.
Еще в нем лес и степь, полынный терпкий запах.
В нем ночь еще, роса и свежесть. Аллелуйя!
Сад
Лишь виноград,
лишь вишенье в садах,
лишь на базарах груды яблок сонных -
со звездами в Господних небесах
они одни соперничать достойны.
И в том секрет обилия ночей,
обилия садов земли и неба.
Ведь страхов всех и сил любых сильней
твой запах - он подобием теней
плывет ко мне и в небе тает слепо.
Луна столь зрелая - она полна лучей,
она на небесах висит кокардой...
Умрет пусть память о тебе, о ночь ночей,
но память о тебе во мне, как радость.
Но память о тебе стучит в груди,
кричит твоей тропинке:
"Где ты?
Где ты?"
И я тебя сподобился нести,
как талисман,
как вкус вина и лета.
Так будь со мной, и повторяй за мною:
"Благословен...", "Вот ты обручена..."
Но солнце вновь курится над землею
прадавним дымом. Даль ясна.
Мертвый вечер
Достоверности крах... Изумленья внезапность...
Путь, предавший однажды, бесплоден как дым.
Песни, песни мои! Неужели я завтра
прокляну вас за то, что вы страха плоды?
Вы - плоды, опадавшие с дерева в бурю.
Так хотелось, чтоб радостью вы налились!
Так хотелось поверить в надежду любую!
Но - шквал,
И удар,
И падение... Вниз!
О, как буря листвой облетевшей взрывалась!
Дом распахивал настежь дверь и окно...
Боже, Боже! Прости, что к Тебе я взываю,
хоть и долог наш счет и запутан давно.
Он запутан и долог - длинней, чем дорога
от споткнувшихся "нет"
к неуверенным "да".
Он - конец возжелавшего небо потрогать -
есть изъян или нет? - Не узнать никогда!
Пусть безжалостна бездна, но небо страшнее.
И правды измена коварнее лжи.
Это ложь!
Это ложь!
Это ложь!
И краснеет
мертвый вечер, и солнце, краснея, дрожит.
Оттого я (о, крах достоверности!) вспомню
всех, кто были у двери еще до меня,
но боялись мезузы, испорченной, темной,
и "Вот если..." хотели заклятьем принять,
потому что утишить надеялись ветер,
шелестящий соломою в поле пустом.
О страданья мои, дайте силы проверить
ту мезузу, что вход охраняет в мой дом.
Черствый хлеб (из цикла "К разорванным небесам")
Ибо дни твои - только введенье
к дням тревожным, с мятежной судьбой.
И сегодня острей отвращенье
к сытой жизни довольных собой.
Они снова тебя захотели
опоить,
обольстить,
обмануть.
Только ты, сторонясь их веселий,
черствый хлеб предпочел вину.
И в дни празднеств, когда у кострища
они алчно делили тельца,
ты не рвал пожирнее кусище
из прожорливых рук жреца.
Не хватал у них жирных подачек
и не верил их жирным словам,
и в погоне за лживой удачей
не шагал ни по чьим головам.
Ибо к дальним разорванным высям
был навеки прикован твой взор,
и тебя поразил и возвысил
этот горький и горний простор.
И постыдной кривою тропою
ты не крался, не путал дорог.
Но идя по дороге с толпою,
ты всегда был в пути одинок.
Если вправо они поманили,
кинься влево - спасайся их лжи.
Берегись - еще бритва Далилы
под подушкой на ложе лежит.
Три стихотворения
1. Свет дня
А свет дневной не только ведь от солнца
он и от нас,
и от меня.
Планета выдыхает полусонно
слова, что суетно звенят.
Росой набухнув, новый месяц светит
и мочит волосы в воде.
Куда ни глянешь, женщины и дети,
как символ изобилия, - везде.
А мне казалось - я навек немею,
и так боялся я - а вдруг
простые части речи не сумеют
создать мир вымысла вокруг.
Но вот - лишь захочу - сквозь будни
льет вымысел прозрачный свет,
и вновь я говорю: "Да будет
все то, чего на свете нет!"
2. Намеки висящей луны
Взгляд поднимающейся ночи...
Взгляд дня, достигнувшего дна...
Как будто на листке росинка,
висит на небесах луна.
А ведь не падает - повисла!
Зря на нее собака лает!
Как притча с сокровенным смыслом,
как бы намек, луна пылает.
Намек на высь, что от рожденья
себя в воде увидеть жаждет,
на голос, ждущий отраженья,
чтоб пережить звучанье дважды.
Намеки раковины белой,
молящей молча о вниманье,
и тишины гнетущей бегство,
и бегство нашего молчанья.
Намеки родников бурлящих,
намек всего, что силой пышет,
намеки ночью говорящих,
но верящих, что кто-то слышит.
Намек луны, в ночи висящей,
как капелька росы блестящей.
Что ей собака с глупым лаем!
Не упадет она - повисла!
Затем луну мы воспеваем,
как притчу с сокровенным смыслом.
3. Тысячеликий дождь
Мы множество имен дождю давали,
и он всегда нежданный, точно чудо,
всегда он нов, и вечно с новой песней.
И шорохи, шуршание дождинок,
как тысячи мелодий тонкой грусти.
Лишь радость на один мотив поется,
печали - друг на друга не похожи.
Печаль - дитя, вскрывающее сущность
и тайный смысл обыденных явлений.
Печаль - дикарь, надевший маску волка,
чтоб помириться с родичами волка.
И как вино таится в винограде,
она таится в каждом человеке.
Сегодня дождь на новые мотивы
поет, поет, поет твои печали...
Так молви же ему: аминь.
