После поединка
* * *
Чахоточным надрывным кашлем
над днем моим, уже вчерашним,
хрипел закат - и харкнул облачною пеной.
(И крови лужица из горла
его стекла с последним кашлем).
О день мой, память о нем благословенна!
О, древние Псалмы - стихи что золото -
на небесах моих до синевы глубоких.
Кто вытрет спезы осиротелым,
из дома в дом пойдет утешить
всех обездоленных и одиноких?
Ведь их так много на свете белом.
Несите факелы похоронного шествия! Громче
провозглашайте: "Йитгадал..." Пылайте, свечи!..
Как евреи в сумерках ранних к молитве -
придут, закутавшись, ночи
и молча подымут гроб на свои плечи.
* * *
Наездник Мира - солнце - в небе день-деньской
все скачет
через тридевять земель.
Натянув лучи-поводья, колесница быстро мчится, -
только где же - цель?!
Задрожал в седле вдруг всадник, ощутил свое сиротство,
тайный лед сердец.
С трепетом читает "Каддиш". Черный гроб везут, выносят,
а в гробу - мертвец.
Отпустил поводья всадник, в плащ укутался и скрылся
в темноте.
Тут и вышла ночь, повесив башни, замки световые
в пустоте.
И все поняли: таится дрожь сиротская, под спудом
сдержанность храня.
В черной траурной одежде, ластясь, ночь-вдова прильнула
к телу дня.
Друг перед другом
Геройство - оно человечно всегда,
за это пред ним преклоняем колени,
и начав с азов, не жалея труда,
пришли мы продолжить дела поколений.
Пришли - и восстали, чтоб твердой рукой,
по праву наследников, рушить запреты.
Недаром мой дед, как будто живой,
глядит на меня из рамы портрета.
У книжного шкафа все дали видны...
Из ночи к заре, кто с лопатой, кто с плугом,
шагаем безверья и веры сыны,
а летом - снопы нашей древней страны
снесем,
и склонимся друг перед другом.
Отплытие
Откуда-то вышли,
придем не навеки
куда-то, сюда лишь свернув по пути.
Зачем нам на каждой горе ставить вехи?
Здесь ночь проночуем, чтоб дальше идти.
На этой короткой стоянке, скажите,
ну кто среди нас - у ветрил, у руля -
пришелец, чужак,
постоянный здесь житель?!
Мы все - моряки с одного корабля.
Здесь только привал.
Вон - луна в поднебесье -
серебряной лодкой на синей волне.
Не знаем их танцев,
не знаем их песен,
мы - гости на пире в чужой стороне.
Не будем сердиться
и мешкать не станем,
назад не свернем.
Путь один лишь нам дан.
Грехи моих братьев простил я заране.
- Отчалить! -
из рубки кричит капитан.
Дремота
Все суета. Стих этот - древний,
не первый я его изрек.
И не единственный из всех я,
кто поздно встал и рано лег.
И так я буду бесконечно
лежать с ленцой; мне все равно,
что мордою усталой полдень
глядит ко мне через окно.
Мне все равно, мне безразлично,
придет ли кто иль не придет.
Вон - улица, как я, зевает,
тоскливо разевая рот.
Мне все равно, сновать ли будут
такси иль улица пуста.
Господь сегодня подтверждает
тот древний стих: все суета.
И все же - не просто
Муза, спой мне песню ныне -
петь ее ты вправе -
о селе на Украине,
городе Полтаве,
про село в дремучих весях,
листопад и скуку,
спой мне дедушкину песню,
ту, что пел он внуку.
О прохожем, что по селам
стародавним шляхом,
молчаливый, невеселый,
шел, покрытый прахом.
Из какой бы дальней дали,
из какого края?
То - Илья-пророк - гадали,
или, может, Каин?
Непричесанный, суровый,
в скудной одежонке...
Из сумы своей холщевой
высыпал избенки...
Крюков - Крюково - село ли,
знак недоброй воли?
У сынов его по свету
обнаружишь мету:
каждый - странен, неприкаян
одинок, бездетен.
То Илья-пророк иль - Каин
каждого отметил.
Граница страха
От Кременчуга до Крюкова - час и четверть ходу,
час с четвертью дорога Крюков - Кременчуг.
Не понимал ребенок, что тут - закон природы,
и думал: что за волшебный странный круг!
Что означало "там" - глухой далекий остров? -
наивный и доверчивый ребенок все гадал.
Однажды в одиночестве он дошагал до моста,
но тут он встал, как вкопанный,
и горько зарыдал.
Рука печали вдруг
неслышно, но упрямо
меж "здесь" и "там" границу провела навек.
Не понимал ребенок, что папа здесь и мама,
а там, в ночи зверея, точит когти человек.
С тех пор как будто сдернут с вещей покров красивый,
в отчужденность - холодом взошла на лицах вдруг.
Теперь он знал:
покров - лишь оболочка взрыва,
и потому испуганно внимал всему вокруг.
Так значит, могут дерево вырвать вдруг из почвы,
Дома внезапно сдвинуть с своих обычных мест.
Под этим звездным куполом, во мгле застывшей ночи,
всегда таится кто-нибудь и замышляет месть.
И город лишь темнел, вставала мгла в округе,
а чьи-то руки шарили кругом...
Он, как овца в овчарню, вдруг убегал в испуге -
искать спасения -
в знакомый отчий дом.
Рамбам и Бакунин
Стены комнат - пергамент: пугающ, ветвист,
глас пророка сокрыт в каждом миге.
Плоскость каждой стены, словно титульный лист
за семью печатями Книги.
Кто пылинки твои может счесть, прах времен?
Стрелки хрипнут в натужности бренной.
Вдруг сойдет (о наивное детство мое!)
чей-то облик из рамы настенной?
Вечер входит на цыпочках в сумрачный зал.
О, как давят меня стены эти!
Реб Моше бен Маймон строго смотрит в глаза
Бакунина - на портрете.
Что вдруг полем вечерним запахло? И где
тайна прячется солнечным бликом?
Два крыла, два сиянья-нимба: Эс Де
- видит мальчик над маминым ликом.
Среди стен, среди тайн - полумрак, полусон,
хор "Эй, ухнем" - раскатисто-ровный...
А в углу - голоса, и дядя с отцом:
Хашилоах.
Хабад.
Центр духовный...
Все так странно. Таинственно.
Трепет в груди -
мальчик слышит (навострены ушки):
спорят в книжном шкафу Мохарар из Ляди
и Александр Сергеевич Пушкин.
На мотив Шевченко
У Михаиле голос звучный
чудного оттенка,
все поет мне в ночь, все учит
песенкам Шевченко.
Ночью мать - отцу: - В подполье...
Решено... Кто знает...
Революция... О воле
хлопец распевает.
О бессилье и надежде,
хлебе и восстанье.
Каждый вечер, как и прежде,
папа мой - над "Таньей".
Из цикла "Встреча с пейзажем"
1.
Как страстно и странно
мой взгляд вдруг отпрянул,
рука моя зря потянулась - погладить
сухой сикомор, что корнями поляну
обвил, обезводил. Глотну-ка из вади.
Пытаюсь прошамкать слова то и дело:
быть может, узнают - терновник, овца ли
и поле мое, что совсем облысело, -
узнают меня и признают? Едва ли.
Гора, что горбом напряглась, словно к бою
готовится бык,
пыль равнинную месит.
В ноздрях дикаря - кольцо золотое:
Днем - солнце, а ночью - серебряный месяц.
3.
Дремота в пустыне. Застигнутый ночью,
что тяжко справляет свое торжество,
подобным себе видит каждый воочью -
кустарник ли, зверь ли - свое божество:
косматою кроной, рогатым по-бычьи,
растущим ли, вьющим ли стебли в пыли
и жадно держащим в зубах, кж добычу,
цветущую, жирную глыбу земли.
И рвутся из тьмы их кровей, из багровых
артерий наружу - их страхи и страсть, -
с мычанием, шелестом, стоном и ревом
наружу,
молитвой в ночи становясь.
4.
Как нёбу сладка моему, словно ломоть,
молитва - как хлеб, на губах моих стынет,
как воды ручья, что от холода ломят.
Молитву свою обращаю к пустыне:
Прими же как сына, любя, неотступно,
как куст, пред которым склоняют колени,
песком золотым пропыли мои ступни.
Вот руки твои обнимают творенья.
Грудь матери так же ребенок ласкает,
прими же как сына, - молюсь я пустыне, -
взгляни же, как пряди летят над висками,
прими же, и рук белизну ты прости мне.
Такая ночь
Я ухом глухим не расслышал истоки.
Чтоб видеть - слепые глаза не открыл.
Есть жесткие ночи - глухи и высоки -
без снов, без видений, без крыл.
В них даже рука, что упруга, нежданно
сжимается, чтобы разжаться опять,
слаба, чтобы взять в этой мгле бездыханной,
колеблется - стоит давать?
А ночь приговором повисла в пространстве,
немотствует дом, словно дал он обет.
Стрекочет в ночи выключатель бесстрастно,
но не зажигается свет.
Другая ночь
Ночь другая. Врачующей мглою, кругла, незлобива -
взлетела короной деревьев по кругу залива,
как Вселенная, вдруг осознавшая в миг сотворения.
что не скрыться уже, не сбежать с этих пор.
Как аминь.
Как умиротворение.
Как приговор.
Во мгле целовались верхушки древес
с любовью по кругу.
И все примирились - друг, женщина, мать и отец
простили друг другу.
И обрубленный ствол сквозь разводы усохших колец
вдруг расцвел, увлажнился, и клейкие листья чуть смялись.
Как бывает в легенде,
В которой счастливый конец, -
и боги смеялись.
Человек и его комната
Из дома выходит с утра человек,
и в мире одну лишь враждебность встречает.
Дыхание черное, мертвенный бег,
бездушье природы его удручает.
Враждебны наскоки поступков и слов,
а он сохранил еще в складках одежды
дыхание комнаты, мебели, снов,
покой в предвкушении смутной надежды.
На улицах шумных оставить следы -
но нет! Он проходит бесследно, как шелест.
Дома, куда входит, - невнятны, слепы,
враждебны ему, и для всех он - пришелец.
Так в мире, заполненном дымом и шумом,
день Божий с утра предается он думам.
Душа его сердится, шаг стал тяжел,
закат он встречает в тоске и тревоге.
Так дерево алчет, застыв у дороги,
дождя, чтоб омыл его листья и ствол.
Чужой этот груз, что под вечер сгибает,
у дома швырнет, как корзины с плеча.
Как стадо к кормушке с овсом припадает -
он ест, и горбушка его горяча.
Древесны, как ствол, табуретка и стол,
и так соблазняют обильные груды
еды: аппетитно жует он и хлеб, и фасоль
средь щедрых вещей и любимой посуды.
И здесь не терзает его ничего,
сидит в своей комнате, дышит надеждой.
Тут время само создавало его
привычки и каждую складку одежды.
Сидит он в привычном, своем, обжитом,
до утра расставшись с дневным одичаньем.
А ночью молчаньем наполнится дом,
как соты, что в ульях, медовым молчаньем.
Из цикла "Песни зрелого утра"
3. Зрелое утро
В едва проснувшемся теле ночь умирает упрямо,
еще зловеще темнеет ее затаенное жало...
Из чащи заря восходит, как овен взошел к Аврааму,
и с нею вместе приходит отцовская жалость.
Она прощает грехи, и нет уже бунта следов.
Румянец зари исчез. Внизу зеленеет пажить.
Какое зрелое утро!
Покой налитых плодов.
В воздухе неподвижном медовая тяжесть.
И свежим обвалом листьев дерево ввысь разжалось -
как овна на жертвенник -
небо
оно на плечах несет.
Умиротворенность в мире. Сдержанность. Это - жалость
Одна, велика - от дна до небесных высот.
Порхнула легко, над лицом - будто бы опушилась,
порхнула легко, над лицом - и, вдаль взметнувшись огнем,
взахлеб и по-летнему дерзко внезапно воспламенилась
на алее заросшей, перед открытым окном.
Какое зрелое утро! Кудри ласкает рука.
Густое хлебное поле стоит тяжело и зыбко.
Пахучи детские головы, как трава, что мягка,
росинки блестят на ней материнской улыбкой.
4. Осень
Утро рождается в алом огне,
в гуще ветвей, что зрелостью пышет.
В грузе плодов - дар щедрых излишеств.
Жизнь, что во мне!
Смерть, что во мне!
В комьях земли запах жертвенных пиршеств.
Долька граната и резницкий нож.
С лежбищ барана - паленье щетины.
Свято мне, свито мне, сыто... Сквозь ночь
влага зари заливает вершины.
Влага зари? Или факел зажжен?
Пахарь вбирает рассветные краски.
Прачеловек ли застыл, окружен
сонмом богов в обличьях дикарских?
Осень, как плод, - у деревьев в горсти.
Руки коэнов, ветвясь, осеняют.
Мышца Отца, помоги мне нести
мой урожай, в меня силу вселяя.
Песня о воде
Слышал ты, с какою жаждой
иссушенный Негев
молится комочком каждым:
дай нам воду, небо!
Воду? Воду!
Дайте воду!
Кто же год от году
утолит нас,
исцелит нас,
кто же даст нам воду?
Как ты ссохся, нету мочи,
капли ждешь, как блага.
Напоим тебя, комочек,
долгожданной влагой.
Воду! Воду!
Мы тебя вчера мечтали
напоить навеки.
Ты сегодня новой далью
нам открылся, Негев!
Воду! Воду!
Из цикла "Стихи о хлебе и воде"
2. Сытость
О Ты, распаляющий Землю,
чтоб с жаром
весною и осенью хлеб нам рожала.
О Ты, что колосья в муку превращаешь
и повелеваешь:
мели, пеки, сей!
Повсюду Ты - рядом. Единый, Всевышний,
и в грубом помоле и в тонкой пшеничной.
Я в каждом мгновенье Тебя ощущаю
устами своими, рукою своей.
О сытости Ты повелел. Так наполни
амбары.
О щедрости высшей напомни.
От немощи Ты нас сберег Своей мощью.
В горсти держим семя,
муку - на ладони,
и пробуем мякиш на вкус и на ощупь.
И запах муки, белизны ее тонкой,
и ломтя ржаного, и пышущей сдобы
приблизят к мечте, что маячит вдали, -
к воде и кувшину,
к росе и ягненку,
и к хлебу, что сладок для нашего нёба -
ведь он же из рук материнских -
Земли.
3. Гость
...Замеси и сделай лепешки.
Бытие 18:6
Имя твое мне так вольно и лестно
ясное произнести:
шатер распахни, как Сарра, и тесто
- лепешек испечь - замеси.
Солнце на небе - камея, монисто.
В ноздрях кольцо - месяц.
Пшеничной возьми. Бела и мучниста,
ночь нам лепешки замесит.
Пришедший с дороги требовать волен
что угодно его душе.
Вода для мытья. Горячий хлеб с солью.
Вода для питья - в ковше.
4. Трое
Когда, руки омыв, кувшин мы нальем,
к горячей притронемся хале, -
пойдем и хвалу троим воспоем,
как отца родного, похвалим.
Им - от чресел моих,
им от чистого сердца
тройная хвала под небосводом:
мельнику, мелющему зерно,
пекарю, замесившему тесто,
водоносу, черпавшему воду.
Знамение
В сплетеньях леса - залп вражды. И говорок
чуть слышный зреющих хлебов, и шум - равнин...
С кем мальчика сравнишь. Отец? Кто в обморок
так падает от жажды и томленья до седин?
Упряма ночь его, чистосердечна.
Скопленье звезд в окно к нему течет -
рукою, расточительной и млечной,
хлестать простор, когда светать начнет.
Гнетут его намеки всех ночей,
лишь песня знак дает, как вздох, свободный,
и по краям зари той - первородной -
кровь Авеля. О, звездный взмах мечей!
Гул взрыва
Вгрызаясь в плотность взрывом и глыбами белея,
как шерсть, дыбятся тучи, и пламя рвется вслед.
"Эй, слышишь, сын Амрама!" - овечка в страхе блеет
перед кустом терновым, в котором Бога нет.
Где ты, пастух? Где ключ, что чистой влагой налит?
Огонь давно погас, колодец наг и сух.
Зеленые глаза по-волчьи небо пялит,
и на колени встал среди овец пастух.
Пред мглой вечерней встал, застыл под лунным кругом.
И память Акейды мелькает, горяча.
Извечно поколенья так говорят друг с другом
под сталью равнодушного меча.
Треск ледяных оглыбин, гром рухнувшего Храма...
Ошеломит тебя в тиши твоей мирской
гул взрыва... Слышишь, Господи, как мощью Авраама
земля и небо рушатся в отцовской мастерской?
Защитник мой. Всевышний, Ты к этому стремился,
укрыв меня скалою и жизни не губя,
Ты и на сей раз к мирной жертве обратился,
ведь страх этих ударов - и он ради Тебя.
После поединка
Вздымает ветер пыль, и воздух пахнет серой.
В стерне небесной овцы - в навозе вся их шерсть.
По улице, от гибели
серой,
серой,
серой,
останки лета катятся, гремя листвой, как жесть.
То изверг человеческий в древнейшем встал обличье!
Все осени подобны и все-таки не схожи,
и лишь сердца людские толкуют их различно.
Есть, что явились раньше, есть, что явились позже.
Быть может, я чуть поспешил? Медлительность бесила.
И поднял шум чуть раньше? И мускулы свело...
Пал на колени Росинант... Рука моя бессильна
на круп коня другого переложить седло.
Лишь звук схлестнувшихся мечей стихает эхом диким,
песней обезглавленной, чей финал пропет.
Но поединок завершен. Как всюду, в поединках
здесь нету победителей и побежденных нет.
