Просьба о прощении
Женева 1947
Задумчивая чужая страна.
Большая закатная тишина.
Добрые старые времена.
Парки. Традиции. Вид на Монблан.
По озеру Леман скользят суда.
С весел лениво скользит вода.
По капельке истекает день.
Цветы. Оркестры. Кафе.
Беззвучье в зеркальных стоит дверях.
Жандарм в умопомрачительных галифе
с приятностью: "Мерси, месье".
Дама с цветком в кудрях.
Здесь кровь с моего не стекала виска,
речка Рон не несла тела,
Здесь не втаптывали войска
младенцев моих в торцы.
Здесь не падали навзничь дома - и дотла!
как пораженные громом слепцы,
здесь не теребил лохмотьев знамен
бравурный ветер времен.
Ты молчала, голубка моя, а всего
в паре миль - восходил, шел к небесам
и глодал их голодный дым.
Прости, ласточка, горечь мою и желчь.
ты невинна, прелесть моя...
Ты же не видела, Geneve, Geneve...
Иду, в вечерней иду тени.
Над озером Леман гаснут огни.
Тьма на горных хребтах вдали.
И тогда я заглядываю в лицо
суровое, жесткое - навсегда
оскорбленной моей земли.
Наследство
Барашек подвернулся в конце. Под занавес.
Нет, не знал Авраам, что агнец - и есть ответ
на невинный вопрос юнца. А был этот мальчик - завязь
мощи неслыханной Авраама на склоне лет.
Авраам поднял седую голову, осознавая:
уго не сон. И воочию ангел стоит.
И нож из руки его выпал сам.
Чудесным образом развязались веревки.
Глаза юнца нашли спину отца...
Заклание, как сказано выше, не состоялось.
Пророк Исаак долго и счастливо жил, пока
в свой срок очи его не померкли.
Что ж до наследства, то опять и опять -
и всегда одинаково -
повторяя опыт этих мгновений и дрожь
от рожденья потомство Исааково
в сердце носит жертвенный нож.
Вот лежат наши тела
Дани и его друзьям
Смотри: вот лежат наши тела.
В ряд - как на поверке - лежат солдаты.
Неузнаваемые. Не дышим.
Смертью дует из наших глазниц.
Гаснет день. К холмам спускается вечер.
Смотри: мы не способны встать, чтобы
в последних лучах заката
любимых своих обнять, взять гитару,
нежно тронуть струну или - птиц
молодым криком вспугнуть из крон,
где запутался ветер.
Смотри: вот согбенны и немы матери наши
Каменеют друзья.
А в небе - зарницы и пожары.
И - канонада все ближе: наливается буря!
Однако - так ли уж надо нас хоронить?
Под свинцом мы еще можем встать, как тогда,
в смертельной ярости возродиться.
Огромные, страшные - поковыляем мы в контратаку,
ибо - в спавшихся наших аортах
горит огонь мертвецов!
И мы никогда не изменим.
Смотри: автоматы - при нас, пусть без боезапаса.
Но - мы готовы... Еще не остыли стволы -
оружие помнит присягу до последней пули в стволе.
Мы сделали все, что могли:
мы кровью полили наши следы -
все до последнего рядового.
И чем мы виноваты, что к вечеру этого дня мы лежим,
и губы каждого, кто погиб,
припали к скалистой этой, этой трудной,
невыносимой земле?
Смотри, как открылась ночь во всю ширину.
Звезды цветут во тьме. Запах сосен сильней.
Похороните сейчас нас - глыба земли на лице,
возле окопов, вздыбленной проволоки, где мы лежим
Новый рассвет, не забудь нас! Новый день, не забудь!
Мы носили имя твое, пока не заснули навеки.
Вот лежат наши тела.
В ряд - как на поверке. И мы не дышим.
Но дышит ветер в горах. И утро сияет в росе,
в каждой капле ее.
Мы вернемся, еще вернемся -
цветами красными. Вы узнаете нас.
"Это горный отряд безмолвный", - поймете.
Мы расцветем, когда отгремит последний выстрел в горах.
Мать
Мне всегда мерещилась тишина
в последних строках песни Деборы.
То беззвучие ожидания запаздывающих колесниц Сисары -
напряженная тишина.
Я вижу мать Сисары в окне - женщину,
в волосах которой
на глазах - все отчетливее -
серебром течет седина.
Парчу почти что воочию видят ее служанки...
Золотые шнуровки и роскошь парчовых трофейных одежд!..
А он -
как во сне, откинутая рука
пуста и разжата, -
А он лежит посреди шатра, и на подбородке
потек сукровицы, масла и молока.
Безмолвие так и не смято тяжестью колесницы...
Служанки молча жмутся друг к дружке. Мое молчанье
затесалось в их стайку, прижалось и встало
рядом...
В свой черед, наконец, и солнце зашло.
В свой черед, наконец, стемнело.
И на сорок лет - тишина.
Сорок лет покоя.
Сорок лет земля не носила мертвых всадников.
Мертвые колесницы
не шли голова к голове тяжело в галоп.
А она - умерла. Почти сразу по смерти сына.
Жертвенник
Горелые стволы, окал камней и пламя
тем, кто прошел проклятыми полями.
Кто скажет: "Цикламен"?
Я вызываю: "Цикламен"!
Я повторяю: "Медь" в квадрат двенадцать!"
Немного - пять...ну, три минуты "меди"
В квадрат двенадцать... по дороге к "Габриэле"!
...туда, где догорает "Габриэла".
Кто ляжет и заснет в дороге к "Габриэле"?
Кто будет двигаться по гребню силуэтом?
Неуязвимый, словно ангел,
как ангел, продолжающий подъем, и только
просящий "золота" - прикрытья до вершины.
Еще немного, и вдали отсюда
зарыдают.
Сделка
Ты дашь широкой медленной воды речной простор.
я дам тебе камней - на гряды хватит гор.
Ты дашь мне сень дубрав таинственных, густых,
я дам полдневный зной, дремоту Мест Святых.
Ты дашь прокисший день в заштатном городке.
Я - полчаса ЧП - со взрывом и т.п.
Ты - географию: от сих морей до сих,
а я - историю страны: на психе - псих!
Ты мне - газончик, чтоб футбольный мяч летал,
а я в соседи дам тебе магометан.
Ты - правило:"Не вздумай рыбу есть ножом",
я - госдолжок и хоровой кружок.
Ты дашь мне барышню, не поднимающую взор,
я дам десантницу, идущую в дозор.
Ей-Богу, выгодно! И вам - и нам.
Я беспокойство дам тебе по временам,
дам: "До утра не думай ни о чем" -
в обмен на легкий сплин и долларовый счет.
Просьба о прощении
Пожалуйста, простите меня, когда,
не сняв армейских ботинок, во всю
длину вы вытянетесь на этих песках.
Простите меня и мне.
Воздайте прощение мне тишиной,
братья мои во тьме.
Один я стою во весь рост над вами,
братья мои. Все видней
мне ваши лица сверху, когда мы
сближаемся в густеющей тишине.
И со мной, и при мне - единственно - душа моя,
все, что досталось мне и осталось мне.
Пожалуйста, простите меня,
когда прервется шаг высоких ботинок ваших
на этих песках,
братья мои во тьме.
Так я заклинал, я просил у неба,
я восходил по ступеням молитвы своей
и стоял в вышине.
Но я не Элиша, нет слов у меня,
и слова неизвестны мне об этих песках -
слова неизвестны мне...
Вот я стою под западным ветром с собою наедине,
под небом юга, равнодушным ко всем с вышины,
в этой - кричащей к небу
со смятенной душой - стране.
Стою над вами. Вижу вас сверху. До темноты,
пока не велят мне с вами идти на запад,
где тени ночи уже густы.
Я тянусь к вам. Ладонь отдерну,
но тянутся руки мои.
Братья мои во тьме!
Братья мои!
