Песнь пред откровением
* * *
И приходит миг в сиянии трона,
когда в тягость цезарю золотая корона
и в горечь - как лебеда и полынная марь.
Он - плоть, налитая кровью и усталостью, - государь -
на почве полюса стоит босыми ногами,
и выпадает империя из его сердца, как камень.
И не знает народ, и войска в чужбине степей,
и водители флота его средь морей,
что цезарь сошел
в бездну, в Шеол,
а скиталец - во всех воротах - тот, кто победил,
кто добыл
без царской короны и царских сил
на скитальческом пире
то, что ни один король в мире не захватил,
то, что никакой король не захватит в мире!
Подарок арабу
Земля эта хлебная, с плодами и водами
по двум сторонам Иордана - подарок арабу.
И он, властитель, готов мне продать
поля моего отца - за деньги, под вексель.
А мы, что желаем купить поля, -
племя бедных солдат:
только тела свои принесли и мужество первобытное -
хороши лишь к мечу, рулю и лопате.
Душевно полны и с карманом пустым...
А посему однажды один из братьев,
что трудится в семь потов для грядущего царства,
лежит в лихорадке и провидит в бреду
лихорадочное видение:
на рынке на иерусалимском
прохаживается толстый филистимлянин
за прилавком,
и справа от него - череп,
и слева от него - копье,
и он расхваливает свой товар в голос.
припевая гортанно и в нос
- Голова Бар-Гиоры и копье его на продажу
с частью груди его с двух сторон Иорлана
И много евреев на рынке,
по покупателей нет...
С того вечера
С того вечера - пожара, удесятеренного закатом
Солнца мира и нашего царства, что было крылато,
Когда Титу светилось зарей пламя нашего в мире заката
И стоял рядом с ним полководец-изменник-коэн из Йодфаты, -
Берега на земле этой скорбны, и нет больше в мире печали,
Чем эта, что морю подобна, несет в себе скорбь с изначалий,
Ибо все скорби слились и смешались в ней вместе,
Те что были и будут еще: до предела страданий, и гнева, и мести,
Потому незнакомые никому здесь земля и небо,
Не ревет олень, как ревел; запустело здесь, глухо и немо,
Лишь кровавый колодец здесь - на весь свет белый,
И журавлем колодцу тому - каждое тело.
* * *
Человек глубоко уходит корнями во время,
Повелевает морем и сушей,
Огненный факел несет не как бремя, -
Как идею, острую, словно меч,
Просекая линии к звездам.
Но есть некий час под небом,
Под вечер -
Человек вырывается из всяческих рамок,
Достаточно ему сказать слова устаревшие,
Мягкие:
- В этот вечер так мне тоскливо, Господи!
(И в тоске этой тяга - пойти,
Отыскать в полночь гадалку,
Показать ей линии на ладони.)
Человек, хотя он и из цельного слитка металла.
Отлитого с избытком из вожделений и желаний.
И гордится трудом своих рук
Среди шума и суеты,
В уголках души своей бедной
Хранит желанье коснуться души другой,
Переброситься словом, услышать слово:
Так жаждущий жаждет глотка воды живой.
Человек глубоко уходит корнями во время,
И поток его жизни стремится в дали,
И топор его рубит дорогу в завтра,
Но - первобытный полюс скорби под его ногой,
Волосатый, багровый, нагой;
Нет на полюсе зелени; полюс - причал.
Готов он рычать: Го-спо-оди!
Как когда-то рычал.
* * *
Ломаный грош вам, философы вечности
жизни духа после кончины...
Ломаный грош вам за ваши морщины.
Выбираю плоть страждущую
во имя ногтя пальца моего, что так обычен
и мне симпатичен.
Выбираю наслаждение, что просто и бело:
надеваю свежую рубаху на тело,
что тонуло и вышло из всех вод земли, -
чтобы не быть космической частью в пыли...
Ломаный грош вам за пыль в глаз на тризне!
Я знаю тайну печали, поверьте,
и смысл упрямства - оси нашей жизни, -
в преодолении смерти.
Песнь пред откровением
Время сбора, время хора, время ора -
Колобродят колокола на высотах,
Собирая стада Твои, Господи, в Твои соты...
Вот речка детства и юности моей - струй мельканье:
В них - рыбы к субботе моей, облаков чистейшие ткани.
Стрекотанье цикад, травы в росах, древесные тени:
Вишен, яблок и груш сочность, сладость и мленье...
Больно мне, ведь давно я здесь не был, и свет тот погас,
Не пивал эти воды, чистейшие, словно слезы из глаз.
Что вернулись взглянуть на места эти, память храня
Может, мама взойдет в тихой святости и поцелует меня
В медно-медовом золоте дня...
