З. Копельман ДАВИД ФРИШМАН Не верьте ему, когда он хочет казаться циником, он больше романтик. Х.Гринберг. Давид Фришман (1859, Згерж, Петроковской губ., - 1922, Берлин) - писатель, критик, поэт и переводчик, писавший по-древнееврейски и на идише. Сын богатого просвещенного коммерсанта, Фришман получил блестящее еврейское и общее образование, свободно владел немецким, французским и английским языками и чрезвычайно рано обнаружил тягу к сочинительству и к переводу. Как критик и как автор Фришман последовательно проводил политику "европеизации" еврейской литературы. Он дал первые образцы психологической новеллы с драматическим сюжетом, создал пластические образы в повествовательных стихах, но особенно значим его вклад как критика: "он убежденно и убедительно проповедовал европейскую простоту, естественность, изящную безыскусственность. Одновременно он вводил […] еврейского читателя своими образцовыми переводами в мир европейской мысли, культуры и поэзии". Фришман также всю жизнь занимался редакторской деятельностью. С началом первой мировой войны Фришман с семьей переехал из Варшавы в Одессу (1915). Когда в 1917 году в Москве А.Штыбель открыл свое книгоиздательство, Фришману было предложено место главного редактора, и он перебрался в Москву. Фришман любил и умел переводить, а меценат Штыбель читал только на иврите, поэтому издательство ориентировалось на переводы мировой, в том числе русской, прозы и поэзии. Под редакцией Фришмана в Москве вышли также первые три номера ежеквартальной "Гаткуфы" (1918). В 1919 году Фришман вместе с издательством вновь прибыл в Варшаву, но вскоре вышел из редакции и в 1920 году уехал в Берлин. Стихотворение Фришмана "Для Мессии" написано не позднее 1912 года, когда оно появилось в детском журнале "Олам катан". Годом позже, рецензируя сборник стихов Фришмана в пятитомном собрании его сочинений, критик писал: "Фришман сочиняет стихи не для взрослых; он поэт для детей, и сам полон юношеской наивности. Его стихи нужно не читать, а выпевать: […] "В вышнем небе херувимы, Молчаливы и незримы, Труд святой подъяли. Перед Господом они - Радость! радость! - все они Всемером предстали". Так вот запросто растворяются небеса, и мы в сказке. Мы грезим наяву, молчит гнев, только жалость и сострадание пронизывают строки […] Стихи Фришмана легко запоминаются и, раз запечатлевшись в сердце, навсегда становятся самыми любимыми". Боюсь, однако, что не все так безобидно в этих музыкально-упругих стихах. В предисловии к "Избранному" Фришмана в серии "Народная библиотека" Я.Фихман назвал "Для Мессии" в ряду "лучших дидактических стихотворений поэта". Чтобы распознать воспитательную задачу произведения, надо вспомнить, с одной стороны, что Библия была любимой книгой Фришмана и что он признан непревзойденным мастером библейского стиля в еврейской литературе, а с другой - образ Мессии в библейских пророчествах о нем: "Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, нищий, сидящий на ослице" (кн. пророка Захарии, 9:9). Образ нищего Мессии, въезжающего в Иерусалим на ослице, Мессии, несущего избавление "не воинством и не силою, но духом" (там же, 4:6), в талмудической традиции трансформировался в мистический образ нищего и больного страдальца, сидящего среди других таких же убогих и ждущего, когда же Господь призовет его встать и спасти народ Израиля (Сангедрин, 98). Такой Мессия был знаком и Фришману, и любому, даже юному, его читателю. Откуда же конь, подкову которого кует кузнец? Откуда "ризы дорогие" и "узорный стяг"? Они-то суть слуги дидактики: если в середине XIX века еврейские просветители призывали к тому, чтобы как можно больше евреев оставили бы иешивы, освоили ремесла и занялись продуктивным трудом, то сионизм на перевале XIX-XX веков привел евреев к Иордану, где вдохновитель и кумир второй алии Агарон Гордон увлек их "религией труда". Казалось бы - пророчества о возрождении Израиля сбылись, вот-вот появится Мессия. Но Фришману сионизм был чужд, и это отношение не изменили даже поездки в Палестину в 1911 и в 1912 годах. Фришмана заботило духовное преображение народа в рамках национального воспитания, а пока ремесленники "у Иордана" энтузиастически поглощены материальным созиданием, как им мнится, для Мессии, приход освобождения откладывается за нехваткой культуры и нравственных ценностей. Так был расценен памфлетический смысл стихотворения и некоторыми современникам. Но не сарказм, а художественные достоинства находили отклик у читателя: уникальное на иврите изображение работы и "фонограмма" ремесел, эти пах-пах, бум-бум, чик-чик; фольклорная композиция и нечастый тогда хореический размер. Напомню, что картины мастеров с инструментами в руках тоже весьма характерны для пророческих откровений, например, "...поднял я глаза мои и увидел: вот муж, у которого в руке землемерная веревка. Я спросил: куда ты идешь? и он сказал мне: измерять Иерусалим" (Захария, 2:1-2; имеется в виду подготовка к восстановлению Иерусалима в дни Мессии). А с другой стороны, это узаконенный поэтический ход, как, скажем, у Брюсова: "Каменщик, каменщик в фартуке белом, Что ты там строишь? кому?" Ходасевич прекрасно передал стилистические и риторические особенности еврейского текста, а некоторая наивность языка и безупречная верность интонации: Но беда нам, но беда нам! Все давно за Иорданом От трудов почили, Запоздали только мы, - Горе! горе! - только мы Труд не довершили, - заставляют забыть о существовании подлинника и о переводческом труде - удача, отмеченная в рецензии Я.Фихманом. В то же время перевод лирического стихотворения "Ночью" понравился критику меньше, как, впрочем, и перевод его собственного стихотворения "Хожу я к тебе ежедневно" (об этом ниже). Мне думается, причина тут одна: относительная новизна и неразработанность жанра в еврейской поэзии, которая долгое время чуралась душевных излияний и любовных признаний. При переложении на язык русской поэзии, в лирике более чем искушенной, еврейские стихи часто кажутся то ли банальными, то ли не очень складными. Полагаю, что и переводчика они вдохновляли на работу гораздо меньше.