З. Копельман АВРААМ БЕН-ИЦХАК Молодой и уже умерший поэт. Д.Выгодский. Авраам Бен-Ицхак - литературный псевдоним Авраама Зонне (1883, Перемышль, Галиция, - 1950, Раматаим, Израиль), поэта, опубликовавшего при жизни всего 12 стихотворений и вошедшего в ивритскую поэзию "поколения Бялика" провозвестником новой школы, так и не возникшей. Необычная биография и манера поведения окружили ореолом загадочности поэта-молчальника, и только относительно недавние разыскания филологов утвердили эту почти мистическую фигуру в положенной точке литературной эволюции. Зонне рано потерял отца и потому воспитывался в семье деда. Получил традиционное и общее образование, окончил университеты Вены и Берлина; свободно читал на всех европейских языках; убежденный сионист, пропагандист языка иврит в молодежных сионистских организациях Галиции. Весной 1913 г. впервые оказался в Палестине с намерением преподавать еврейскую литературу и психологию в учительской семинарии в Иерусалиме, но повозка, в которой он добирался от вокзала, опрокинулась, и Зонне получил травму позвоночника. Спустя несколько месяцев он все-таки приступил к преподаванию, однако начавшаяся война вынудила его вернуться в Вену. В качестве сионистского деятеля разъезжал по Европе, жил в разных городах и много общался с литераторами: бывал у Джойса, у Гофмансталя, дружил с А.Шнитцлером, Г.Брандесом, был хорошо знаком с композитором А.Шёнбергом. В 1938 году, после оккупации Австрии, перебрался в Иерусалим. Всю жизнь провел в одиночестве, держался аристократично до высокомерия. Поразительны были его познания в литературе и степень проникновения в глубь поэтических и музыкальных произведений. Критики и исследователи неоднократно советовали Зонне опубликовать свои соображения и догадки, но тот неизменно отказывался, даря другим право на их публикацию. Его немногословность стала притчей во языцех; любили вспоминать, как после продолжительного совместного молчания один из гостей шутливо предложил: "Может, помолчим о другом?" Поэт умер от туберкулеза легких и похоронен в Израиле. А.Бен-Ицхак не знал русского языка, но рассказывал, что в Вене у него был друг из России, который много читал ему вслух русских современных поэтов. Стихи казались понятными отчасти благодаря знанию польского, отчасти благодаря общему филологическому чутью. Русская поэзия, знакомая по разноязычным переводам, интересовала и притягивала Зонне до последних дней жизни. Стихотворение "Элул в аллее" написано в октябре 1902 года во Львове. Как показали архивные источники, оно было звеном цикла о временах года, однако разбросанные по разным и разновременным периодическим изданиям четыре стихотворения цикла не получили возможности быть воспринятыми в единстве. Новаторским, помимо лаконичности, казалось полное отсутствие клишированных словосочетаний, позднее оцененное критикой как прием предельного субъективизма в описании природы. За несколько недель до смерти Авраам Бен-Ицхак сказал: "Я всегда старался схватить такое мгновение, в котором было бы чувство увиденного мной. Мои стихи никогда не были душевным излиянием". Здесь хотелось бы привести подстрочный перевод этого необычайно музыкального верлибра, ибо поэтически убедительное в русском своем воплощении стихотворение слишком удалилось от подлинника. Не соперничая с поэтическим текстом Ходасевича, подстрочник уточнит представление об оригинале: Блики грезящие, Блики бледные, К моим ногам спадают. Тени нежные, Тени усталые, Мою тропу гладят. Между голых ветвей Легкий ветер Голос подаст, И тишь... Вот последний лист Слетает вниз, Миг подрожит еще... И тишина. В стихотворении доминирует импрессионистическое, сиюминутное всматривание-вслушивание в природу, когда невозможно говорить об объективно существующих ветре (у Ходасевича: "ветер протрубил в свой рог") или тропе (у Ходасевича: "льнут к сырым тропам"). Для поэта принципиальна притяжательность: "к моим ногам", "мою тропу", упущенная переводчиком, а скорее - не акцентированная автором подстрочника. Современники Бен-Ицхака, как показывают их отзывы, оказались глуховаты к его поэтике. (Правда, в 1927 г. Бялик назвал Бен-Ицхака новым дарованием и гордился, что едва ли не первым "открыл" поэта, однако "Элул в аллее" в своем журнале не напечатал.) Ходасевич не имел возможности обсудить стихотворение с автором, но память читателя сберегла отзыв автора о переводе. В роли читателя на сей раз выступает поэтесса Лея Гольдберг, Которую связывала с Бен-Ицхаком трепетная дружба и которая опубликовала после его смерти книгу о встречах и беседах с поэтом: "Как-то раз я сказала, что его стихотворение "Элул в алее" было впервые прочтено мною по-русски, в переводе Владислава Ходасевича. Он спросил, помню ли я его. Я прочла ему две последние строки. Он с сомнением покачал головой. "Не то, не то. Это стихотворение очень хрупкое. Воспоминание об осени в нашем городском парке". И он рассказал мне (как уже однажды рассказывал по другому поводу) о большом городском парке [в Перемышле], о красивом спуске, об аллее, спускавшейся по склону холма, и о невысокой белой стене в низине. Рассказал о детском сне, в котором покойный дед его явился вдруг над стеною: с сердитым и одновременно любящим лицом, дед говорил ему ласковые слова. И как тот спуск и та стена снова и снова посещали его во снах, хотя он жил уже далеко от родного города. А порой являлся во сне белый каменный ангел и так же со стены говорил ему те же самые слова, что прежде дед. И только прочтя верленовские строки: Le ciel est, par-dessus le toit, Si bleu, si calm! словно понял, что слышанный им во сне голос, и дед, и ангел, и его стихотворение были одно. […] - Я много тогда писал. У меня были блокноты, заполненные строчками, попытками выразить вещи. Все пропало в первую мировую войну. […] Человеческий язык - любой язык - слишком скуден, чтобы выразить то, что видишь глазами. Какие слова есть у нас, чтобы выразить цвет? Я целые дни просиживал перед полем и старался языком слов передать увиденное глазом. Испещрял страницу за страницей. - На иврите или по-немецки? - спросила я. - На обоих языках, - он помолчал немного и снова повторил: - Все пропало в первую мировую войну". Закончить рассказ о переведенных Ходасевичем еврейских стихах и об их авторах уместно словами Ходасевича, сказанными, правда, по другому поводу, но не без мысли о новой литературе на иврите: "Есть нечто трогательное и достойное всякого уважения в этой приверженности к родному языку и к родной словесности - со стороны людей, которые так, в сущности, мало знают родину и которых сверстники в постыдном числе и с постыдной быстротой утрачивают свою национальность".