Александр Казарновский

Поле боя при лунном свете

Часть 3

начало здесь

ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 6 ТАММУЗА. 16 ИЮНЯ. 1530
- Отец и мать. Вот двое, которые начинают формировать человека еще до рождения и продолжают формировать фактически всю жизнь. Мать - фундамент. Она пассивное существо в этом мире, она основа мира. Она и до рождения и после дает человеку то непреходящее, то вечное, что станет главным в его жизни. – Рав Нисан откашлялся и продолжал. – Когда наступает шабат, его принято встречать песней о доблестной жене. Песня эта посвящается женскому началу – той духовной устойчивости, тому необычайно глубокому эмоциональному восприятию действительности, которое много глубже, чем интеллектуальное. И его-то несет в мир женщина. Очевидно, именно в этом корень еврейского закона, согласно которому  только тот, кто родился у еврейской женщины, изначально является евреем. Сказано еврею следующее – не оставляй, сын, этики отца своего и Торы матери своей. Фраза эта немного удивляет, поскольку ведь именно мама учит маленького ребенка элементарным правилам этики, без которых человек и человеком не будет. И наоборот, отец ответственен - по крайней мере, так это выглядит - за  Тору, за то, чтобы сын вырос настоящим евреем. Логично? Так вот, это логика людей, которые издалека смотрят на еврейскую семью. Дело в том, что быть евреем значит иметь в себе тот потенциал, который можно получить только от матери. Отец же – гибкое начало. Он формирует ребенка не того, каким он будет внутри, а каким он будет в отношениях с миром, с людьми, со Вс-вышним. Здесь мать бессильна. Женщина – чужая в этом мире. Ее мир следующий. Она создает суть человека. А как эта суть здесь, на земле реализуется, зависит  от отца. И именно тут, в ситуации с отцом самое страшное – подмена. Сегодня  мы вспомним историю Шломит и ее сына.
В этот шабат рав Рубинштейн давал урок вместо уехавшего куда-то рава Нисана. Как обычно, наш хабадник ушел далеко от темы. Амекалель появляется в другой Недельной главе –“ Эмор.”Она читалась в апреле, два месяца назад. Но все давно забыли и о том, с чего начали, и о том, что после минхи – дневной молитвы – всех   дома ждет вкусная трапеза.
 Йошуа подпирал руками подбородок. Казалось, он мысленно набрасывает портрет рава. По случаю шабата делать это не мысленно было бы невозможно.
Илан сидел свежеподстриженный, причем так коротко, что голова его напоминала  газон, с которого скосили высохшую траву. Верно говорят – подлецу всё к лицу. Носил Илан черные локоны – чаровал красотой. Постригся чуть ли не наголо – опять неплохо.
 Он смотрел на рава расширенными зрачками, словно перед ним был гигант, плод брачного союза горы Благословения и горы Проклятия – не знаю, кто уж там мама, кто папа.
 Шалом полузакрыл глаза и еле заметно раскачивался в такт речам рава. Создавалось впечатление, что он слушает какую-то очень красивую музыку. Небось, Карлебаха. Не помню, чтобы Шалом у себя в машине ставил что-нибудь другое.
 У вечно кипучего Хаима на лице застыло какое-то брюзгливое выражение. “И ничего во всей природе благословить он не хотел.”
 - Одна из великих заслуг нашего народа в Египте ,- говорил рав Рубинштейн, - была в том, что мы не смешивались с египтянами ни на уровне брака, ни на уровне случайных связей. Единственной еврейкой, побывавшей в объятиях египтянина, оказалась Шломит бат Диври, да и то став жертвою хитрости. Она приглянулась египтянину-надсмотрщику и тот ночью, отправив ее мужа работать, явился к ней вместо него и, воспользовавшись тем, что она в темноте  приняла его за своего мужа, овладел ею. Кстати, это был тот египтянин, которого впоследствии убил Моше, а муж ее был тот еврей, которого этот египтянин избивал.
Когда обман раскрылся, Шломит вместо того, чтобы всеми силами скрыть все, что произошло, и уберечься от позора, наоборот, рассказала об этом мудрецам того времени, чтобы девушки будущих поколений учились на ее ошибке. А в чем же была ее ошибка?  Какую-такую нашел у нее египтянин подсознательную брешь в традиционной (для прежних эпох, разумеется) неприступности еврейской женщины? Какой изъян привел к тому, что Святой, Благословен Он, не стал спасать Шломит, сочтя ее недостойной Б-жественной помощи? Ответ кроется в ее имени. ”Шломит” происходит от ”Шалом”. Причем ”Шалом”, то есть ”мир”, в смысле “любовь, объятия” – я не имею в виду что-либо сексуальное – любовь и объятия, которые адресованы всему миру. Но ведь это портрет еврея двадцатого века. Вглядитесь! Шломит – наш прообраз! В Талмуде сказано, что она всех, даже незнакомцев, встречала улыбкой и говорила: “Шалом вам!” ”Шалом вам всем!”
Это в нашем-то мире – “Шалом вам всем”? Узнаете? Это же ”Шалом ахшав”!  Ведь ”Шалом”- одно из имен машиаха. “Шалом ахшав” это наше, хабадское ”We want mashiach now!” Только наоборот. Строительство дома, начиная с крыши.
Нельзя в галуте поступать так, будто геула – избавление - уже наступило. Нельзя с носителями зла вести себя так, будто они носители добра. Нельзя кричать: “Нет ни эллина ни иудея”, если есть и эллины и иудеи.
Бетховен с Шиллером воззвали: “Обнимитесь, миллионы!” Обнялись. В двадцатом веке. Несколько миллиончиков при этом были в давке затоптаны. Когда идет бой со злом в мире и со злом в человеческой душе, то, бросая оружие, ты приносишь в мир не мир, а смерть.
Но наша история еще не закончена, - продолжал рав Рубинштейн. - От этого прелюбодеяния появился сын. Тора называет его Амекалель, проклинающий. Впоследствии, когда евреи были в пустыне, он стал проклинать Имя Вс-вышнего. Почему? Ведь еврейство дается по матери, следовательно, он такой же еврей, как и мы с вами? Боюсь, что наоборот – мы с вами такие же евреи, как и он.
Сейчас объясню. Человек, если отбросить всё, что связано с плотью, состоит из души, то есть чисто духовного начала - этакой искры Б-жьей - и интеллектуального начала. Последнее в наших условиях это общий культурный фон. О нем мы поговорим потом. В случае же с Амекалелем получается не “руки, руки Эсава, а голос, голос Яакова”, но  ”сердце, сердце еврейское, а мозги, мозги египетские”. Ведь душа от матери, а разум от отца. Эти два начала раздирают Амекалеля на части. От боли он начинает ненавидеть и свой народ, и весь мир и Вс-вышнего.
Мидраш рассказывает, что он спросил, как  убили его отца. Ему ответили, что Моше произнес Четырехбуквенное Имя Вс-вышнего, и египтянин упал замертво. Тогда сын Шломит стал выкрикивать это Имя, проклиная и хуля его. За что и был судим и казнен.
А теперь вернемся в наши дни. Сейчас, как никогда, бездонна пропасть между еврейским народом и так называемым культурным миром. Вспомните, как прошедшей весною, во время операции “Защитная стена”, весь мир восскорбел о том, что евреи, сволочи, не позволяют безнаказанно уничтожать себя  и своих детей.  Что делать в такой ситуации нашей светской молодежи, нашей интеллигенции, нашим левым?! Они всю жизнь ощущали себя частью западного мира. Для них еврейские святыни так же чужды, как  и для их жрецов. Вспомните, как во время Шестидневной войны Моше Даян отказывался освобождать Старый город в Иерусалиме с его Храмовой горой и Стеной плача, как он кричал: “Зачем нам этот Ватикан?!”
Та борьба, которая идет в душе каждого еврея, она тем болезненнее, чем острее он чувствует подмену. Душа-то знает, кто должен был стать настоящим отцом Амекалеля, душа понимает, что чужой разум, чужая культура обманным путем завладели еврейским мозгом так же, как чужак – телом матери этого еврея. Известно, что душа каждого человека – лишь половинка души, и каждому предназначена некая, ждущая лишь его половинка, каждого еврея ждет некая только ему предназначенная еврейка, и наоборот. Но точно так же и мозг наш предназначен для иной культуры, иных мыслей, иного мировосприятия. И пока существует подмена, именуемая ассимиляцией, внутри каждого еврея идет борьба не на жизнь, а на смерть. Дай Б-г, чтобы в каждом из нас победил еврей, а не египтянин. Амен.
Йошуа пронзал взглядом рава, нас, стену синагоги. Казалось, всё, что встает на пути этого взгляда, туманными призраками осыпается, чтобы дать возможность ему, художнику, увидеть главное – стоящего посреди пустыни сына Шломит с поднятыми трясущимися кулаками, с беспрестанно меняющимися чертами лица так, что, казалось, лица перерастают одно в другое, словно в какой-то дурацкой рекламе на израильском телевидении.
Хаим втянул черную голову в плечи, словно трепеща от ужаса то ли пред жутким Амекалелем, то ли из-за угрозы разоблачения, что сын Шломит и есть он, Хаим, то ли по обоим поводам сразу.
Шалом подпер могучими кулаками могучие скулы и, задумавшись, ушел в себя, бездонного, как пропасть между еврейством и остальным миром.
Илан плакал.
 *    *    *
  - Не плачь, Рувен.
Это Шалом. Он положил мне руку на плечо. Стоит рядом. Я сижу на ступеньках возле его дома, закрыв лицо руками. Всё кончено. Гошке сегодня стало только хуже. Он не ест и не двигается. Скоро – последнее путешествие. А меня зовут на третью трапезу – на последнюю из заповеданных в шабат трапез. Петь песни и славить Вс-вышнего.
- Пойдем, Рувен. Пора.
«Пойдем» он произносит по русски.
- Шалом, пожалуйста не трогай меня. Гошеньке осталось жить три часа!
Слышатся чьи-то приближающиеся шаги. Это Давид Карми. Знали, кого послать за мной!
- Надо, Рувен.
- Зачем, Давид?!
Это у меня вырвалось. Я ведь знаю, какой будет ответ. У Давида полгода назад арабы в теракте в автобусе убили сына.
-  Рувен! Когда мы сидели шиву, мы на шабат ее прервали.
Помню. В этот день ни у него, ни у его Брахи, ни у детей – и маленьких, и больших – на лицах не было ни слезинки. Всё было, как обычно, только голоса чуть приглушены.
Я с трудом поднялся.  Делать нечего. Пойду. Гошка там умирает, а я пойду петь песни и славить Вс-вышнего.

ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА. 16 ИЮНЯ. 2000
“Вот Б-г спасение мое, я полагаюсь на него и не страшусь, ибо сила и слава Вс-вышнего были мне спасением... ”
“Авдала!” Прощание с субботой. А через два часа, наверно, прощание с Гошенькой.  Вдыхаем благовония – пусть немного утешат душу нашу, скорбящую по уходящему от нас дню Вечности, зажигаем витую свечу и поднимаем пальцы рук, чтобы увидеть, как отблеск ее ложится на ногти. Как от них он отражается, а кожей поглощается, так же и свет Вс-вышнего в буднях теряется, а в этот великий день – сверкает. Поднимаем бокал вина – до свидания, царица наша, Суббота, до встречи через неделю... если доживем.
Всё. Суббота кончилась. Пора собираться в путь. Боюсь, что в последний, Гоша.
Шалом стоит в дверях. В руках его фонарь – бьет на десятки метров – он у Шалома, по-моему, с армейских времен. Специально принес. Спасибо, Шалом.
Пять минут назад я позвонил Инне, и она сказала, что у них какие-то проблемы с электричеством. Тогда Шалом побежал домой, притащил этот прожектор. С таким хоть операцию делай. Но я не шибко надеялся на операцию. Скорее всего укол – и всё.
На руках мы внесли Гошку в машину – я взял его под пах, а Шалом – одной рукой (бицепс – с два моих) под грудь, а другой придерживал мотающуся кудрявую голову, и положили на заднее сиденье. Я сел рядышком с ним и положил эту голову к себе на колени. Когда машина тронулась, я начал гладить, гладить его, словно хотел нагладиться на всю оставшуюся жизнь. Я чесал ему уши, целовал в сухой горячий нос, а потом вдруг отключился. Это был не просто сон – темнота и пустота проглотили меня подобно ночи, которая проглотила горы, мимо которых мы ехали – без остатка. Очнулся я уже когда мы въехали в Городок. Я объяснил Шалому, как ехать, и через несколько минут мы притормозили у Инниного дома.
Вынесли Гошу из машины и поставили на ноги. Он помочился (я ведь никакой еды ему с утра не давал – все равно рвало – но поил весь день) и вдруг... пошел. Сам. Своими ногами. Какая-то последняя отчаянная надежда – как наша  осветительная ракета над Городом – а вдруг? Однако его тут же занесло направо. Он закачался и свалился бы, если бы мы с Шаломом не подхватили его и не понесли на руках.
  Инна и ее муж Лева уже ждали нас. Как я и предполагал, армейского фонаря оказалось достаточно – по крайней мере для осмотра. А что касается операции, где-то внутри еще трепетало перышко надежды, что в ней есть какой-то смысл.
 Мы водрузили Гошку на металлический стол – тот самый, на котором он дергался, когда Инна в первый раз вырезала ему опухоль. Сейчас она осмотрела животное.
- Я могу удалить ему полчелюсти, - заключила она наконец. – Скорее всего он этой операции не выдержит даже с капельницей. Если выдержит, это продлит ему жизнь от силы на несколько недель. А потом новые мучения и...  
Я замотал головой. Значит... В памяти всплыл старый идиотский анекдот:
“- Кто там?
- Это я – смерть твоя.
- Ну и что?
  - Ну и всё.”
 Страшнее всего было то, что еще при живом Гошке мы начали обсуждать, как потом поступим с его телом. Он, конечно, лежал и ничего не понимал. Но мы-то понимали.
 Инна сказала, что есть три варианта. Первый – оставить его тело здесь, а завтра утром специальная служба заберет его, чтобы отправить в печку. При этих словах я почувствовал, как пламя пробегает по моей коже, и вариант отпал сам собой. Можно было устроить ему погребение на специальном кладбище, да еще с памятником. Без сомнения, такое решение было бы самым правильным, но реализация его стоила три с половиной тысячи, а, поскольку громогласное заявление охранной компании о грядущей премии в пятьдесят тысяч выдающемуся бойцу антитеррористического фронта Рувену Штейнбергу осталось громогласным заявлением, мраморное изваяние глядящего вдаль Гошки, по-ленински выбрасывающего вперед правую переднюю лапу, рассеялось сизым дымом. Оставалось третье – забрать бедного пса и похоронить в Ишуве.
Инна нашла какой-то здоровенный мешок из-под собачьей еды и прислонила его к металлической ножке стола, на котором лежал Гоша. Затем она тихо произнесла:
-  Сейчас я ему дам общий наркоз. Мы все выйдем, а вы, Рувен можете побыть с ним, покуда он не уснет. Тогда уже вы выйдете, а я вернусь и сделаю ему окончательный укол.
  Окончательный укол...
 Когда Инна вспрыскивала Гошке снотворное, Гошка вдруг в последний раз осмысленно взглянул на меня. Инна вышла, и мы с моим любимцем остались вдвоем. Было темно, лишь фонарь за окном освещал блестящий металлический стол, а на нем белеющую голову и передние лапы.
- Прощай, мой песик, - бормотал я, глядя ему в мутнеющие глаза и гладя шерсть, свернувшуюся жесткими колечками на морде и на голове. – Прощай, мое счастье, прощай моя радость. Когда-то мы гуляли с тобой по Ишуву, и ты, наслаждаясь горным раздольем, убегал от меня, но всегда всегда, всегда возвращался. А теперь ты убегаешь, чтобы уже не вернуться.
 *    *    *
Когда я через двадцать минут вернулся с улицы в кабинет Инны, столик был уже  пуст. Лева и Шалом всё сделали, мне осталось только расплатиться с Инной и влезть в машину, в багажнике которой лежал Гоша. Мы двинулись в путь. 
  - Рувэн, дай мне, пожалуйста сыгарэту, - заявил Шалом, и, как я ему ни был благодарен, про себя отметил, что в такую минуту он мог бы попросить на иврите, а не соваться со своим комичным  ”русским”.
 Сам я прикуривал сигарету от сигареты.
 - Где мы его похороним? – спросил я.
 - Ест одно место, - опять по-русски ответил Шалом, глядя на виляющую во тьме разметку шоссе и наконец-то перешел на иврит. – Наверху, там, где начинается грунтовая дорога, ведущая к новым виллам, которые стоят на краю Ишува. Там и земля помягче. Будет твой пес лежать у дороги...
   Хорошее местечко. Когда Гошка был здоров, мы с ним частенько там гуляли.
   Минут через двадцать мы въехали в арабскую деревню, и тут невесть откуда взявшаяся кошка бросилась к нам прямо под колеса. Шалом не то, что притормозить – охнуть не успел. Только произнес сквозь зубы:
 - Shit!
 - Она погибла? – спросил я.
 - Можешь не сомневаться, - мрачно произнес мой друг, похожий в этот момент на пингвина и ворона одновременно.
 Машина, везущая смерть, принесла смерть другому живому существу. Смерть в багажнике и смерть под колесами. Смерть притягивает смерть.
 Еще через двадцать минут мы въехали в Ишув. Заскочили к Шалому за тяпкой потому, что лопата нашу каменную землю не возьмет. Однако, когда мы свернули на грунтовку, выяснилось, что по левую сторону ”шоссе” земля в прямом смысле каменная, и тяпка здесь не эффективнее лопаты, а по другую сторону, над которой нависает двухметровая стена – плод метаний бульдозера - с этой стены спускаются канализационные черные стояки, то есть, судя по всему, наверху будут действительно строить  виллы, а что будет здесь – не знает никто. Равно как никто не сможет предсказать, какая судьба постигнет Гошенькину могилку.  
Все эти соображения  я изложил Шалому. Тем не менее он вылез и пару раз долбанул тяпкой по каменной коросте слева от грунтовки.   Плюнул, забросил тяпку в машину и сел за руль.
-  Попробуем еще где-нибудь.
В другое время я бы вдоволь порезвился на тему того, что, как всегда, его предложения подкупают оригинальностью и конкретностью, но сейчас я и сам был немногим живее того, кто лежал в багажнике в мешке из-под собачьего корма.
Мы проехали один квартал, свернули налево и вырулили чуть ли не к самому хребту, под которым на склонах горы располагалось наше поселение. Земля была здесь, ну может, чуть получше, чем возле грунтовки, но напротив площадки на краю обрыва, по которой начал остервенело стучать тяпкой Шалом, высилась груда белого гравия, возможно предназначенная для каких-то работ в находящейся в трех шагах школе для мальчиков,  а возможно, кем-то забытая и покинутая, ибо все имеет свои границы, кроме бардака и бессхозяйственности, творящихся в Ишуве.
Пока я собирал прибитые ветром к тротуару целофановые пакеты и набивал их гравием, чтобы потом насыпать над Гошей холмик, Шалом полностью справился с рытьем ямы – не знаю уж насколько глубокой – и крикнул мне:
-  Тащи!  
 Я вздрогнул. Ну пожалуйста, Шалом, избавь меня от этого! Но, взглянув в сторону Шалома, я лишь увидел мелькающую с несусветной скоростью на фоне черного неба белую тяпку, понял, что Шалом справился с ямой хоть и полностью, но не окончательно, и поплелся к машине. Открыл багажник и вытащил мешок. Потащил к яме. Мешок был очень теплый, и всё время чудилось – Гоша в нем шевелится.  

 
  ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА. 17 ИЮНЯ. 630
 
«Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.» Ну в точности я!
И ведь выпил-то два жалких стаканчика, и то не выпил, а в меня их влил Йошуа , когда Шалом, похоронив Гошку, передал ему меня с рук на руки. Эти стаканчики помогли мне закемарить на диванчике в салоне Йошуа , зато теперь дали возможность узнать, что ощущал некогда проклятый мною выкрест-священник, когда добирался до дому, получив топором по затылку.
Умывшись и почистив зубы я немного очухался, но тут вернулся с молитвы Иошуа и стал изгиляться на предмет того, что бы это значило, когда один «русский» вдруг становится иллюстрацией к американской поговорке «пьян, как двое русских».
  - А что, я был здорово того? – слабым голосом спросил я, предварительно прочистив горло.
В-общем-то мне было безразлично, что он скажет. Я окончательно проснулся, и понял, что в мире главное. Главное – что Гошки нет. На тот момент так оно и было. Все остальное – пыль.
  - Да нет. Это я так. Заглотнул – и дрыхнуть. Пьяным не был. Мертвым был. Да и сейчас – хаваль аль азман!
   - Я не мертвый, Гошка мертвый.
  Первая ночь без Гошенькиного храпа в углу. Первое утро без прогулки с Гошенькой. И неотвязная мысль – а вдруг тот смертельный укол не подействовал, и Гошка, очнувшись, дергается, бьется в яме, которую я сам засыпал белым гравием.
Иошуа молчал.
  - Иошуа, может, у тебя есть таблетка какая или травки осталось со времен твоего домракобесного существования? Жить – невыносимо.
  - А вот это нельзя, - серьезно сказал Иошуа.
  - Так ведь я в жизни не пробовал! От одного-то разочка что будет?
  - Спрашиваешь? Что будет? Вот! – с этими словами он нырнул под стол так, что одна тощая попа, обтянутая серебристыми джинсами осталась торчать наружу. Из-под стола послышались странные звуки, будто он щелкает костяшками огромных счет. Наконец, он вылез, причем, пожелтевшая за недели заживания раны повязка на левой руке приобрела вдруг отчетливо серый оттенок. Но лазил он, как выяснилось не за этим.
   - Я покажу самую страшную свою картину, - объявил он.
   Любопытное определение, правда? Взору моему предстало скромных размеров полотно в  покрытой светлым лаком простенькой деревянной  рамке. Очевидно, такие вот рамки там внизу и щелкали.
Я посмотрел на саму «страшную картину». Ну очень страшно! Какой-то заплеванный подъезд, едва угадывался по краям шахты лифта, занимающей девяносто процентов полезной площади. Шахта была железной, и дверь тоже была железной, с сеткой. В Москве в очень старых домах подобные лифты.
«Ну и что?» - хотел спросить я, но тут пот меня прошиб, потому что я понял – «что». Дверь была воздушной. Невесомой. Она и не могла ничего весить, потому что художник, равно как и зритель, которому передавался восторг художника, был во временном состоянии полного всесилия – высшего атеистического счастья, которое в этом мире даруется лишь одним способом. Поскольку зритель был – я, то... захочу – и сорву сейчас с петель эту дверь. А за дверью – шахта, с железными боками, с голубой каменной спиной! Она поет, она зовет: «Прыгни в меня! Прыгни, как прыгают со скалы в голубое море! Прыгни – и полетишь, поплывешь!»
С трудом я, обкуренный или обколотый кролик, оторвал взгляд от удава-лифта.
   - Где ты это писал? – шепотом спросил я Иошуа.
   - В Европе, - также шепотом ответил он.
   - И в эту шахту кто-то бросился?
   - Да. А я пытался.
   - А тот, кто бросился, он?..
   - Насмерть.

ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА.17 ИЮНЯ. 1000
Словно намертво приклеенный к стулу, сидел, я в своей будочке, ощущая бесконечную боль в душе, жуткую боль в голове и острое чувство омерзения по отношению к самому себе. Причину первого, думаю, нет нужды объяснять. Причину второго – тоже. Что же до отвращения к себе, и оно было вполне естественным, поскольку, не успев утром заглянуть в свой пустой, вернее заполненный смертью, дом, я поперся на работу в своем субботнем наряде – брюках, которые двое суток назад были глаженными, и рубашке, которая двое суток назад была свежей. В завершение пейзажа сообщу, что моих любимых дезодорантов-спреев у Йошуа не оказалось. Хасиды, как и прочие суперстрого соблюдающие товарищи, таковыми не пользуются. Пришлось мазаться какой-то пакостью, отбивающей запах пота и не дающей никакого другого взамен. Вот в таком состоянии я и дотрюхал до своей будочки. Появись сегодня – не дай Б-же – террорист , вряд ли я смог бы так же четко поработать, как одиннадцать дней назад.
   Две вещи меня утешали. Во-первых, Йошуа обещал выкинуть из моего дома все Гошкины миски, банки с едой, шприцы, коврики (зимой моему сибариту линолеумный пол казался чересчур холодным, пришлось создавать персональный уют) и вообще, всё, что как-то напоминало мне о дружке. Всю эту стерилизацию эшкубита и памяти Йошуа провернет нынче же вечером, до моего прихода. Во-вторых, я надеялся, что меня сегодня никто не будет трогать и я смогу плакать до упора. Зря надеялся.
В десять заявился Игорь. Он уезжает в Тель-Авив, будет работать охранником, беречь наш покой и сон. За тридцать шекелей в час. Свежо предание. Хотя, конечно, сейчас зарплаты охранников выросли. Они в Израиле, как и поселенцы, входят в группу риска.Интересно, кто из обитателей нашей солнечной страны в нее, родимую не входит? Взрывы гремят от Хайфы до Беэр-Шевы. Как пелось когда-то, « Поедешь на север, поедешь на юг – везде тебя встретит товарищ и друг». Короче, я должен вместе с Игорем отправиться к Дамари и попытаться выколотить из последнего деньги, которые тот ему задолжал, а платить не собирается.
Я уже раскрыл рот, чтобы, пробившись сквозь поток его слов, сообщить, что у меня Гошка умер, но тут же  тетя Совесть спросила меня:
  - Зачем? Ну отстанет он от тебя. Ну останется без своих денег. Ты что, этим Гошку воскресишь? Или ты хочешь картинно – “У меня горе, а я, такой благородный, всё равно бегу помогать несчастному пришельцу”. Да, пожалуй, так эффектнее всего – он потопчется на месте, дескать, ладно, извини, я пойду... а ты эдак по-барски:”Ах, что ты, что ты! Конечно же, я с тобой!”
   В-общем, преисполнился я такой злости на себя, отвратного, что даже не потребовалось особого усилия воли для прихода в чувство и похода с драгоценным инопланетянином на край света, вернее, Ишува. Правда, встал вопрос, кто подменит меня на часочек. У Яакова пелефон был закрыт. Пришлось звонить Йошуа . Услышав мой не то, что бы бодрый, но деловой, а не траурный, голос, Йошуа сказал: “Хм...” что значило: “Бесчувственное ты бревно, Рувен Штейнберг. Забыл уже о своем безвременно ушедшем. Какие-то гешефты с Игорем крутишь.” Я не стал объяснять ему, какие, и через десять минут Йошуа был на месте. Мы с Игорем выскочили на  улицу и помчались вниз по тротуару так, что кипарисы, туи, пальмы, смоковницы, акации, рожковые деревья, каштаны, оливы и сосны зачастоколили по обочинам. Когда мы вошли в гастроном и сразу нырнули в расположенную слева от торгового зала пышно именуемую конторой каморку Дамари, уставленную доверху ящиками с консервами, колой и т.д., самого Дамари в ней не было. На столе размещался какой-то прибор с длинным косым экраном. Позади стола стоял пустой стул, и, его, чудилось, проминает своими телесами привидение  босса, упершее локти в белую гладь стола. Пока я воображал, как за столом бычится призрачный Дамари, появился настоящий Дамари, и мы все трое принялись орать. Игорь и Дамари орали каждый на своем языке – Игорь на молдавском, очевидно, чтобы мне легче было понять,  Дамари на иврите за незнанием никакого другого, а я – на двух сразу  - Игорю на русском, Дамари на иврите, иногда наоборот. Затем Игорь соблаговолил перейти на русский, и постепенно выкристаллизовалась проблема. Оба соглашались, что Игорь должен получить триста девяносто два шекеля, но Игорь, который переселялся в Тель-Авив, требовал “деньги на бочку”, а Дамари заявлял, что у него в данный момент наличных нет и что он готов заплатить в день, когда всегда платил Игорю зарплату, то есть одиннадцатого числа, в данном случае, июля. Игорь опять заорал, что ему нужны деньги немедленно. Дамари состроил рожу настолько презрительную, что даже мне захотелось дать по ней, и предложил выписать отсроченный чек. Короче, мне это всё надоело, и я – благо только недавно в Городке деньги с коспомата снимал – сунул бедному Игорьку четыреста шекелей и потребовал с Дамари обязательства отдать одиннадцатого июля мне всё до копейки.
  Дамари и Игорь без слов, одними глазами сообщили друг другу, что таких, как имярек, нужно расстреливать до зачатия, и разошлись, хором хмыкнув “Лехитраот”. После чего Дамари отправился зашибать деньги, из которых через двадцать пять дней он отдаст мне четыреста шекелей, а Игорь поплелся в свою конуру – полуразрушенный эшкубит, куда кошки давно не рисковали залезать, опасаясь бездонных проломов в полу  и скорпионов.
Я между тем задержался в магазине, в основном, чтобы купить флакон дезодоранта, но по пути к стойке с химикалиями свернул к полке с мясными продуктами. Месяц назад я решил побаловать Гошку и вот, стоя на этом самом месте, минут пять буриданил, выбирая ему колбаску повкуснее. Теперь, вспоминая это,  я закусил губу до крови, чтобы не разреветься, как баба.
  Нет, ничего не буду говорить Игорю про Гошку. Во-первых, всё равно я его поставлю в неловкое положение хотя бы задним числом – вот, мол, у меня такое горе, а ты со своей ерундой. Во-вторых, парень и со мной и с Ишувом навсегда расстается. На фига мне портить ему настроение. Он ведь обожал Гошку, мог возиться с ним часами.
В этот миг зазвонил пелефон.
-  Ты скоро?
 Как  всегда. Нет, чтобы – “привет, Рувен, это я, Йошуа . Я очень по тебе соскучился.”
Я вздохнул.
- Скоро. Вот только Игоря провожу.
-Куда?
-Что«куда»?
- Куда проводишь?
-  Как “куда”? – Я забыл, что ничего Йошуа не рассказал. – Он же уезжает из Ишува.
-  Что?!!!
-  А что? - в свою очередь изумился я и вдруг понял, “что”. И прямо-таки   потом покрылся. Ведь после трех наших безрезультатных походов в лес основным доказательством невиновности Игоря было то, что он никуда не уезжает из поселения...
  Мысли цеплялись друг за друга, как вагоны: нас раскусили – выждали время – убирают из Ишува своего человека. А Игорь – во дает! Нет, чтобы слинять  втихаря от меня, а то ведь еще и зовет проводить!  
 *    *    *
 Когда я добежал до его эшкубита, он уже выходил с огромным рюкзаком за плечами, чемоданом в левой руке и некогда подаренном мною полутораметровым вентилятором в правой.
- Игорь! – крикнул я, подбегая. – Подожди!
Игорь с деланым удивлением поставил вентилятор на землю. 
- Никуда ты не поедешь! – заорал я. - Я знаю, ты всё это время работал на арабов, ты организовал убийство пацанов на баскетбольной площадке, ты...
Я начал доставать свою “беретту”. Наверно, если бы не бессонная ночь, не особое, скажем так, состояние из-за Гошкиной смерти, не похмелье, я не был бы полным идиотом и сообразил бы достать ее гораздо раньше, а не оказавшись от Игоря на расстоянии его вытянутой руки с кулаком, причем кулак этот был величиной с мою голову. Или показался мне таким, когда врезался мне в челюсть.
Солнце, которое зависало над хребтом, улетело налево и скрылось из виду, а затем, после того, как моя башка впечаталась во что-то твердое, впоследствии оказавшееся стеной эшкубита, и вовсе померкло. Стало тихо.

ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА. 17 ИЮНЯ. 1130
Гоша лежал в тишине на металлическом столе и вновь шептал мне глазами:
-  Я жить хочу! .. не надо... я очень жить хочу... ну пожалуйста...
Глядя на его белеющие в темноте голову и лапы, я услышал собственное всхлипывающее “прощай!” Потом всё исчезло.
Но ненадолго. Я вдруг услышал, как в нескольких сотнях метров отсюда в могиле шевелится проснувшийся Гошка. Я увидел его в темноте. У него не было  рака, он был совсем здоров – вот только никак не мог вылезти из мешка да задыхался под землей. Его только-только прояснившиеся глаза снова стали закатываться. Я понял, что нужно бежать, спасать его, выкапывать, я дернулся – и открыл глаза.
После темноты могилы солнечный свет на мгновение ослепил меня. Затем его заслонила милая мне птичья рожа Шалома.
- Ну, прочухался? – осклабился он, подавая стакан воды. Слово «протшухалса» он, разумеется, произнес по-русски.
Я выпил воды и тотчас же вернул ее обратно, а заодно и бутерброды с моим любимым скандинавским сыром, которые мне заботливо снарядил в дорогу Йошуа и которые я, измученный бодуном, без всякого на то аппетиту впихивал в себя минут за сорок до появления мерзавца Игоря. Последним вышел кофе – вкусный крепкий “Нес-кафе” без молока, который я принес себе в бумажном стакане из учительской.  
Я огляделся по сторонам. Вдоль стен - дивизии книг. Портрет первосвященника с урим ветумим на груди. Да ведь это комната Шалома. Как я сюда попал?
Словно услышав мой вопрос, а может, из-за того, что он у меня был написан на раскрашенной Игоревым кулаком морде, Шалом пояснил:
- Звонит мне Йошуа : “Срочно мчись к Дамари. Там, внизу, логово Игоря. Среди заброшенных эшкубитов. Похоже, что-то стряслось с Рувеном.” Я по наивности говорю:  “А в чем, собственно, проблема, ведь если что, Игорь ему и поможет?” “Поможет. На тот свет отправиться. Дуй!” Я и дунул, но, правда, не очень быстро, поскольку сделал некоторую поправку на подозрительность и холерический темперамент Йошуа . А зря. На сей раз он был совершенно прав. Особенно я корю себя за то, что пропустил мимо ушей всё, сказанное им про Игоря и, увидев Игоря садящимся в тремп, не остановил его, а спокойно завернул на стоянку напротив эшкубитов, вылез из машины и пошел искать тебя. Он пытался тебя убить?
-  Не уверен, - выдавил я еле-еле, поскольку передвигать во рту язык мне было так же легко, как толкать забуксовавший в грязи грузовик. – Просто врезал.
 И сразу мысль: “А ведь мог убить, затащить в эшкубит, хрен бы кто нашел.”
 Следом – вторая мысль: “Не мог. Меня искать бы тут же начали – я же с поста отпросился, Йошуа вместо себя поставил. Тело нашли бы, и через пятнадцать минут вся армия была бы на ногах – он не то что до Города, до ближайшей деревни не успел бы добраться. А так? Как нам его искать? Обращаться в полицию: объявляйте всеизраильский розыск – этот чувак мне дал по башке? ”
 *    *    *
 Башка болела зверски – тройной болью – вчерашнее похмелье, недосып и явное, хотя и не очень сильное сотрясение, которое мне сделал заботливый Игорь. Но мало было того, что она болела, она еще и кружилась. И когда я по прибытии в “Шомрон” вышел из Шаломовой “Cубару”, ноженьки у меня заплелись, подкосились, и я, воспользовавшись тем, что бдительность Шалома и выскочившего ему навстречу Йошуа ослабла, с размаху шмякнулся на траву-мураву. Друзья подняли меня и под белы руки повели на боевой пост. Со стороны я вполне сходил за вдрызг пьяного, а мои конвоиры - на более стойких собутыльников. Если бы кто-то из детей или учителей увидел нас, пришлось бы объяснять: “Не волнуйтесь. Это мы Рувена на работу волочем. Сейчас прислоним его к теплой стенке, и он будет вас защищать.” К счастью, ни дети, ни учителя нас не видели. На следующий день был назначен багрутный экзамен, и все были при деле.
-   Ребята, - пробормотал я. – Побудьте немного со мной. Боюсь, что сейчас от меня не шибко много проку, как от охранника. Заодно и обсудим вопрос...
- ... как же теперь найти Игоря, - хором закончили все трое.
Помимо прочего надо было решить сопутствующие проблемы – уверены ли мы на сто процентов, что Игорь работает на  НИХ и что делать с дебилом, который, имея все шансы задержать гада, вместо этого попросту спугнул птичку.
На первый вопрос ответ был – единодушное “Да”, что же касается второго, все сошлись на формуле ”сам напортачил – сам и исправляй”. Только вот как исправить? Двое из участников Особого совещания устремили вопрошающий взор на третьего, то бишь меня. Несчастного, головокружимого. Подразумевалось, что в моем сотрясенном мозгу должна созреть какая-то идея, но в нем лишь каруселью кружились образы - Гошкина морда во тьме, гигантский кулак  Игоря, неумолимо приближающийся к моему лицу, солнце улетающее куда-то влево...
Наконец, Шалом первым прервал молчание:
- В какой газете было объявление?
“Инфомаркет” за... за какое же число?
   Если его уже приняли на работу, значит, больше это объявление не печатается. И самое главное. Ну, мы дозвонились. Что дальше?
  «Ах, у вас такой-то работает? Так он работает еще и на арабов. Вы ему ничего не говорите, а мы приедем и заберем его. Кто мы такие? Рувен, Шалом и Йошуа .»
  - Ну, зачем уж так? – возмутился Шалом. – Мы же можем придумать  какую-нибудь солидную причину.
  - Здравствуйте, я его двоюродный дедушка из Кишинева. Иврит выучил в кружке при ЖЭКе (бедные Шалом и Йошуа ни хрена не поняли). Вы уж не говорите ему, что я приехал. Пусть будет приятный сюрприз.
   Шалом потупился. Кисточка нависла над носом.
  - Слушайте, - в отчаянии воскликнул Йошуа . – А может, всё же в полицию?
    -  В ШАБАК! - хором гавкнули мы с Шаломом. У меня от восторга даже голова слабее болеть стала.
  -   Не понимаю, - развел руками Шалом, - почему ты до сих пор никуда не обратился со своими догадками насчет “Союза Мучеников”?
   Бедный Йошуа чуть ли не заподлицо вжал голову в плечи.
   “Ну всё, - подумал я. – Наизгилялись. Хватит. Что делать-то будем?”
 - А есть у него какие-нибудь связи, контакты? – безо всякой надежды спросил Шалом. 
 -  Откуда я знаю? Мне он не докладывался.
   Стоп. Нет, докладывался. “Слушай, Рувен, найди мне телку.” Я, естественно, ответил, что с телками не общаюсь – не пастух, чай, и не работник мясокомбината. Он еще обиделся. А через два дня встретились в Городке на тремпиаде. “Ты откуда?” ”Из Тель-Авива.” А рожа довольная!
Ну и что в этой ситуации делать прикажете? Обходить все массажные кабинеты? Да нет, на массажные его кошелек не потянет. Чего попроще, поуличней. Он же не миллионер, а иностранный рабочий.
  - Рувен, а где в Тель-Авиве кучкуются иностранные рабочие?
Это не Йошуа спросил и не Шалом, это я их устами спросил сам себя, а теперь отвечаю:
  -  Возле старой таханы мерказит.
Отлично. А когда мы туда поедем? Хороший вопрос. Он ведь теперь охранник, мой, так сказать, коллега. Когда ж ему теперь бегать по телкам да по пиву с водкой ударять? Эх, узнать бы, какой у него график, да как? Постойте, постойте! А сегодня? 
Будем рассуждать логически: он приезжает, обустраивается, приступает к работе... С
завтрашнего утра...или с сегодняшней ночи? В первом случае он нынче же вечером отправляется по пиву и по бабам. Во втором – только по пиву. Как бы то ни было, если и ловить его в злачных тель-авивских местах, то ближайшим вечером.
Еще один вариант – он вообще никуда не устроился работать. Все эти разговоры – лапша на уши. Арабы ему хорошо заплатили, и он сматывается из Израиля. Предположим, самолет завтра утром... или днем... или вечером... В любом случае сегодня он даст отходную в каком-нибудь кабаке, переночует в ночлежке или у проститутки  - короче, ловить его надо сегодня.
А если уже улетел? Улетел так улетел. Как в анекдоте про наркоманов – “Вася умер, да? Значит, за маком не пойдет?”
Кстати об ”умер”. Не исключено, что арабы заплатили ему не серебром, а свинцом («Кесеф» на иврите – и «серебро» и «деньги»). Иными словами, он уже получает за свои подвиги жалование в иных мирах. Тогда тоже сегодняшняя операция не что иное, как очистка совести.
Подводим итог – либо он у старой таханы не появится вообще, либо появится через несколько часов. Значит, и ехать надо в ближайшее время. Беда лишь в том, что я сейчас маловысокодееспособен.
- Сами поедем, - сжалившись надо мною, сказал Йошуа . – С Шаломом. Мы его узнаем.
- И что дальше? – спросил я. – Ты даже не сможешь довести до его сведения, чтобы молчал и шел куда велено. Поймите, ребята, ваша внешность сразу бросается в глаза, а я, если кепку натяну на кипу да заправлю цицит в брюки, как на кладбище, могу сойти, если не за молдаванина, то за русского бомжа. Учтите, в случае потасовки все вокруг будут за него – он для них свой. А вот если я, “русский”, по-русски объясню им, что он стучит арабам, от чьих бомб взрываются не только “марокканцы” и даже обычные олимы, но также и бомжи с
гастарбайтерами, то есть шанс выбраться живым из переделки.
- Но ты же болен, ты же не можешь никуда ехать, - закричал Шалом.
- Не могу, - согласился я. – Но должен. Теперь вот еще что. Мы вычислили, где он, с большей или меньшей степенью точности. Однако всё предусмотреть невозможно. Остается вероятность того, что он явится к тахане не сегодня, а скажем, завтра, через три дня, через пять дней. Какие принимаем меры на этот случай? 
 Молчание. Наконец Йошуа рожает:
 -  Будем ездить каждый день.
 -  Гениально. Шалом, во сколько тебе обойдется бензин?
 -  Боюсь, что хорошо обойдется, - сказал Шалом.
 -  Понятно. А конкретнее?
 -  Ну, из Ишува в Тель-Авив не меньше двадцати шекелей.
 - Отлично! – обрадовался я. – И обратно двадцать. Итого сорок. Он запросто может появиться через пять дней. Сорок на пять – двести. То есть мотаться каждый день, забросить все дела и еще выложить сотни шекелей. Шалом, что это ты погрустнел? Ты, чай, с детьми
любишь по вечерам сидеть? Перебьешься. Вот так-то. Не нравится? И мне не нравится. Да у нас так ничего и не выйдет. Попробуем по-другому. К этим двустам шекелям докладываем каждый еще по сто шекелей – у кого нет, пусть по дороге снимет по коспомату – короче говоря, с носа по сто семьдесят шекелей, и делаем там себе информаторов. После минхи выезжаем. А пока ты, Шалом, выясняешь у Дамари фамилию Игоря и всё, что он про Игоря знает, а ты, Йошуа , бежишь к Яакову – он, небось, спит, зараза, и пелефон отключил – и договариваешься с ним, чтобы он был здесь вместо меня к пяти тридцати.
 *    *    *
   До пяти тридцати я решил лечиться горячим чаем. В такую жару это, правда, создавало угрозу теплового удара, проще и приятнее было бы глотать ледяную воду, но я почему-то  
посчитал, что именно чай мне поможет. Я вливал в себя третий стакан, когда в окошко моей
будочки втиснулось неулыбающееся лицо десятиклассника Йорама Гефена. Первая мысль, влетевшая  в мою больную голову, была, что родись он в России, точно был бы Юркой Виноградовым.
-  Рувен, - тихо сказал Йорам, и его вечно смеющиеся глаза погрустнели. При этом уши его торчали в разные стороны так, словно он их минимум полгода держал на распорках. – Рувен, Авиноам не приехал.
   “Какой Авиноам?” – чуть было не вырвалось у меня, настолько в тот час был я далек от всего вокруг. Однако я мигом понял, о ком речь, и спросил:
   -  Ты звонил ему?
   - Звонил. Пелефон закрыт. К телефону родители его зовут, а он отказывается подходить.
    Я достал свой пелефон.
   -  Говори номер.
   -  Как, вот прямо сразу?
   - Нет, сначала спляшем, споем. Ну что ты застыл, как барельеф? Давай номер.
   -  Ноль два...
   - Это я догадался. (Для несведущих – район Иерусалима и половина “территорий” имеют код ноль два).
   -  Сейчас я посмотрю в моей телефонной книге.
“Посмотреть в телефонной книге” означало нажать на соответствующую кнопку пелефона
с тем, чтобы выскочил искомый номер.
-  Девять – девять – четыре – три – пять – два – один.
Я набрал номер. Щелчок и последующее басистое “Алло” сообщили, что мой зов не остался без ответа.
-   Как его фамилия? – шепотом спросил я у Йорама, прикрывая рукою.
-  Амар, - подсказал тот.
- Алло, мар Амар... – начал я и почувствовал, что вляпался в какой-то дурацкий каламбур. Потом решил поправиться и вновь поприветствовал его – “адон Амар!” Получилось нечто вроде ”Адон олам”.
Тут я окончательно смешался и, чтобы выпутаться из идиотского положения, взял быка за рога:
- С вами говорит Рувен Штейнберг, охранник из ешивы “Шомрон”. Я хотел бы поговорить с Авиноамом...
- Я бы тоже хотел с ним поговорить, - ответил грустный бас. – Беда лишь в том, что моего, равно как и вашего желания – увы – недостаточно. Нужно еще желание Авиноама, а вот оно-то как раз напрочь отсутствует.
- Понимаете, я надеюсь растормошить его. Вы не могли бы просто передать ему трубку?
- Он не возьмет ее.
- У вас телефон с антенной?
- Да, - явно недоумевая, ответил мар Амар.
- Тогда приложите трубку к его уху.
 Если до той минуты я не знал, можно ли пожимать плечами по телефону, то тут ощутил физически, как это делается на противоположном конце провода, кстати, несуществующего, ведь я говорил по пелефону. Затем треск, который бывает, когда переносят трубку из одной комнаты в другую, прекратился, и наступила полная тишина. Я понял, что Авиноам меня, хотя и не слушает, но слышит.
- Здравствуй, Авиноам, - сказал я. – Ты мне очень нужен. Никто, кроме тебя, не может мне помочь. Ты лучше всех ребят разбираешься в психологии своих сверстников. Помоги мне, пожалуйста. Мне очень, очень плохо.    
  - Что случилось? – прошуршало где-то на Северном полюсе.
  - Авиноам, я не знаю, что мне делать. Я в отчаянии. Видишь ли, у меня есть сын... 
  Шестым чувством ощутил я, как в трубке вздрогнули. Сбивчиво поведал я свою скорбную повесть.
-  ...и вот его у меня отобрали, забрали, украли. А он – всё, что у меня есть. И если я сейчас проиграю, я не смогу жить – ты понимаешь?
- Понимаю, - прошептал он уже отчетливо, и я понял что нашел верную ноту. Тем более, что говорил правду. Я снова начал рассказывать – теперь уже в подробностях – о том, как Мишка любил шабаты, пуримшпили, седеры. О том, как он в пятилетнем возрасте на пасхальном седере прослушал всю «агаду» и так красиво заплел раввину цицит в косичку, о том, как на пуримшпиле артисты выдернули его из первого ряда и подняли на руки, как
символ спасенного еврейского народа, как его, неполнозубого, сфотографировали, и фотографию напечатали в различных журналах, еврейских и нееврейских, о том, как в шесть лет он сказал маме: “Ты, пожалуйста, со мной в таком тоне не разговаривай. Я, между прочим...”
   Авиноам молчал, но слышно было, как он в своей Офре шмыгает носом. Он слушал, а я говорил. Нет, не я говорил, а слова бежали сами по себе, подгоняемые кнутами боли за Авиноама и за Мишку. И надо всем – необоримо – за Цвику. 
Потом эти слова вдруг остановились, как вкопанные, посторонились и вежливо пропустили меня вперед. Тогда я сказал:
- Завтра я буду звонить своему сыну. И мне нужно, чтобы ты был здесь, рядом.
- Я буду рядом.

ВОСЕМНАДЦАТОЕ ТАММУЗА. 1920
Рядом со мной убили шафанчика. Он прыгнул на камень и оказался почти на уровне моей груди, и тогда пуля, которая предназначалась мне, сбросила его мне под ноги. Я видел, как застыли его черные глаза, как вытянулись лапы, как ему разворотило брюшко. Я видел кровь на сухой желтой траве и сухой желтой земле. А потом еще подтемнело, и уже ни крови, ни глаз – лишь силуэт да белеющие в сумерках клочья светлой шерсти, торчащие из тушки, либо сорванные пулей и валяющиеся рядом с тушкой. Он был неподвижен, как Гошка, когда его усыпили.
В Талмуде сказано, что приносимое в жертву животное это как бы замена человеку. Грешнику словно говорят: “Смотри, как гибнет ни в чем не повинное существо. Это из-за тебя. Смотри, как его режут, разделывают и сжигают. Это должны были бы сделать с тобой.” Неужели несчастный зверек заслонил меня своим пушистым тельцем? И пуля, которая вошла в него – та, что мне  предназначалась? Или еще другие ждут в загашнике?
 Арабов четверо плюс мой старый знакомый, который, впрочем, не совсем араб. Они явно не снайперы, но когда пятеро против одного, не надо быть снайпером. Я сигаю за тот камень, на котором очередною жертвою палестинского террора пал мой шофанчик – задним числом я даю ему кличку “Гоша” – и хватаю шаломовский “галиль”. Кстати, бьет он дальше, чем “эм-шестнадцать”. Правда, не так точно, но... прорвемся! Веером выпускаю очередь. Арабы плюхаются на землю. Залегают. Сухая трава от моих пуль загорается, и они вынуждены отползти назад. Вот и хорошо. Но не очень. Потому, что оттуда они в пять стволов начинают по мне палить, и мне из-за этого камня уже носу не высунуть. Похоже, моя война закончилась. Пули – а мои собеседники бьют одиночными – ложатся всё ближе и ближе ко мне. Это значит, что арабы либо рассредотачиваются, чтобы обстреливать меня с трех сторон, и тогда мне хана, либо подползают поближе – и тогда мне тем более хана. Спасти меня может только чудо. Инстинктивно я поднимаю глаза к небу движением Лисы Алисы в исполнении Санаевой в “Приключениях Буратино” – “Какое небо голубое!” -  и вижу, что оно уже никакое не голубое, а темно-синее, почти ночное, только звезд еще нет.
Пуля прожигает мою левую лодыжку. Вот черт! Постепенно боль начинает как бы проявляться, а затем наращиваться и накапливаться в ноге. Еще немного, и я уже кусаю губы, чтобы не завыть. Впрочем, почему бы и не повыть?  Они ведь все равно знают, где я отсиживаюсь.  Словно мне в ответ, за холмом взвывают сразу несколько шакалов. Очень к месту.
Все мое сознание концентрируется на боли в левой лодыжке. Но самый краешек его мучительно решает вопрос – как мне использовать наступающую темноту. Ведь как-то ее использовать надо будет – это удача, это счастье, что становится темно. Я должен, должен, должен уйти, но как? Ага, они бьют откуда-то спереди, слева и справа. Пока что я вне их досягаемости, и они отчаянно лупят в некую точку у меня за спиной. Из чего можно будет сделать вывод, что как только станет чуть потемнее, надо попытаться переползти назад, за эту точку. Так, а что меня с ногой? Я щупаю рану. Фигня, царапина. Мы еще поскрипим зубами. Плохо только, что они палят без передышки – то одни, то другие. Слаженно ребятки работают – прямо квинтет какой-то, а не банда. Я тоже бью одиночными наугад, высовывая дуло то справа, то слева от моего камня. Это для того, чтобы они прекратили приближаться. Они, правда, всё равно не прекратят, но хотя бы потяну время. Оно работает на меня.
Стены темноты подступают ко мне всё теснее и теснее с обеих сторон. Светлый экран камня, закрывающего меня от убийц, – большого куба в половину моего роста – понемногу темнеет. Я поднимаю голову. Экран неба все чернее, и вот-вот из звезд, кое-где уже проступающих, скоро сложится  “Конец фильма”.
Похоже, самая наглая из этих звезд – Венера. А может, это Юпитер. Уж больно жирна. Наверно Юпитер. Мне даже кольцо мерещится.
Возникает острое желание очутиться рядом с Михаилом Романычем – желательно, у нас в Ишуве, но на худой конец и Москва сойдет. Только бы с ним рядом, а не с пулей в башке. Мне очень надо выжить. Сейчас, когда идет драка за Мишку и когда появилась на моем горизонте Двора, подыхать никак не входит в мои планы. Оно, скажем так, и раньше не шибко  входило, а уж нынче – тем более.
Ну всё, уже достаточно темно, можно рисковать. Я высовываю дуло справа от камня и выпускаю очередь, долгую и протяжную, как шакалье рыдание. Мой  правый нападающий затыкается, очевидно, припав к земле, а левый из своего угла, равно как и центрфорвард с полузащитниками со своих позиций меня не достанут. Надо только отползать одновременно назад и вправо. Что я и делаю, начиная стрелять сначала вслепую, а затем вдруг вижу крайне правого. Он бугром напрягся метрах в тридцати-сорока впереди меня. Стало уже настолько темно, что я чуть было не принял его за валун, но он неосторожно пошевелился в темноте, чего с валунами, кроме как во время землетрясений обычно не случается. Я всаживаю в него очередь, он отвечает мне стоном, возможно, последним в его жизни, который вплетается в крепнущий к ночи шакалий хор. Я вновь убийца. Минус один. А еще четверо ждут своей участи. Маясь ожиданием, они начинают лупить по мне очередями, и я со всех ног перекатываюсь назад, к моему злополучному камню, понимая, что теперь-то уж точно судьба ему стать моим надгробьем. Чем дольше я копаюсь в ситуации, тем больше убеждаюсь в ее безнадежности. Площадка за моей спиной заканчивается ограничивающими ее каменными стенами. Перед арабами стоит задача зайти с трех сторон, оттеснить меня от камня и начать прижимать к одной из стен. Тут-то мне и капец.
 Судя по тому, как ложатся пули, арабы правильно понимают свою задачу. Меня это не очень радует. Я стреляю, не целясь, во все стороны, они – тоже. В результате, скорее всего, будем квиты – в кого-нибудь я да попаду, и кто-нибудь в меня да попадет. Короче говоря, не видать мне ни Мишкиных серьезных серых глаз, ни непристойно-голубых глаз Дворы.
Пуля, залетев откуда-то слева, отколупывает кусочек камня с “моей” стороны, обдав меня пылью. Я инстинктивно отпрядываю. И вовремя – пули начинают свистеть прямо передо мной, вернее между мной и “моим” камнем. Все-таки им удалось зайти сбоку. Теперь камень мне больше не защита. И вообще больше у меня защиты нет. Всё. Меня ждет великое Никогда.

ЗА  ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА . 17 ИЮНЯ. 1600 
  Когда у нас кончаются занятия? Двадцатого? Когда выпускной? Первого? Вот и отлично. Я набрал номер турагентства.
- Алло, Наташенька? Здравствуйте. Это вас беспокоит Рувен Штейнберг из Ишува. Что? Нормально живем. Ну, не то, чтобы совсем тихо, но иногда удается из туалета до ванной добежать, не схлопотав пулю. А серьезно – постреливают у нас. И тревоги объявляют. Да ничего, прорвемся. Слушайте, Наташенька, мне бы в Москву слетать. Да, на месячишко. Ну, скажем, на двадцать первое.
( Ничего, на выпускном Яаков посидит. Ему не привыкать. А что касается Игоря, даст Б-г, поймаем до двадцать первого)
Выяснилось, однако, что в-основном билеты уже распроданы, но один можно будет сделать, правда, не по минимальной цене – двести девяносто девять доларов, а аэрофлотовский за триста двадцать семь или эль-алевский за четыреста двадцать семь. Я, разумеется, раскатал губы на триста двадцать семь, но оказалось, что и они раскуплены. Я окончательно сник. Наташенька пожалела бедного поселенца, сунулась в “Трансаэро” и организовала мне билет за триста восемьдесят пять. Обговорили кошерное питание в самолете и довольные собой и друг другом простились.

 ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО. 7 ТАММУЗА. 17 ИЮНЯ.1750
 -  Прости, Рувен. Немножко опоздали.
 - Совсем немножко, каких-то двадцать минут. Впрочем, вы же израильтяне, для вас это немножко. Но ничего, мы здесь пока что с Яаковом пообщались.
   Шалом проглотил мой антисемитский пассаж, и мы двинулись в псевдостолицу нашей исторической.  Ох, и в мерзких же кварталах мы побывали! Низкорослые дома были обшарпаны и покрыты подтеками. Немногие прилично выглядящие стены были украшены оранжевыми неоновыми контурами голых девиц и сердечками, пробитыми стрелами. Это означало, что здесь располагается либо пип-шоу, либо притон. Йошуа выразил мнение, что, если заглянуть в один из подобных вертепов, там нам немедленно предложат шлюху, а из нее мы сможем выудить...
- Что мы сможем выудить? – спросил Шалом. – Да здесь же десятки борделей. И потом что ваш Игорь, Казанова что ли? Он ведь деньги зарабатывает, чтобы домой отсылать, поелику он гастарбайтер, а не секс-турист. Не исключено, конечно, что раз в неделю он посещает какую-нибудь из местных примадонн, но шансы, что именно она нам попадется намного ниже нуля. Впрочем, может, я вас неправильно понял, а дело все в том, что вы с Рувеном, устав от многолетней аскезы, сами непрочь прошвырнуться, так сказать, вжиться в образ. В этом случае...
   Йошуа прервал его, сообщив, что водителю за рулем запрещены две вещи – во-первых, пить, во-вторых, получать по морде. Только тот факт, что Шалому еще предстоит везти нас домой, избавляет его от последнего. На этой оптимистической ноте мы разделились и пошли по трем параллельным улицам, заглядывая в каждое кафе, каждую подворотню. Пелефоны мы держали наготове. В случае, если бы кто-то из нас встретил Игоря, он должен был немедленно позвонить остальным. Но Игоря не было. К этому выводу мы пришли, пройдя все три улицы и встретившись у лотков базара напротив бывшей таханы мерказит.
  - Что будем делать? – спросил Йошуа .
  - Предлагаю приступить к следующей части операции, - сказал Шалом. – Мы ищем кого-нибудь, кого можно было бы использовать, как информатора, после чего складываем расходы и делим на три.
   - В бой, - сказал я, и мы, поменявшись улицами, дабы не светиться, принялись за работу.
 Двести с лишним шекелей лежали у меня в кармане. Я решил действовать по принципу “патронов не жалеть”, однако как претворить этот принцип в  жизнь, понятия не имел. Долго стоял перед колоритной пивнушкой, стены которой были сделаны из синей клеенки, а окна из прозрачной и мутной. Пивнушка, как и вся улица, была на семьдесят процентов наполнена молдавано-румынами, а на остальные тридцать прочими гастарбайтерами, а также русскоязычными бомжами. Пили пиво, но много. Пьяны были все. В центре зальчика напротив стойки лихо отплясывали, встав в круг и положив друг другу руки на плечи, румыны. Музыка была не столько музыка, сколько громкая. Некоторые румыны танцевали парами, иные даже поглаживали друг дружку по щекам, но могучие плечи и усы избавляли их от подозрений в голубизне. То есть, может, среди них и были гомики, но только активные. Уж больно мужественно выглядели эти сыны некогда не самого дружелюбного к евреям народа, приехавшие ныне в еврейское государство выполнять ту работу, от которой евреи воротят нос.
Девиц было только двое,  и сидели они, белокурые и длинноволосые, в самом дальнем углу. Возможно, когда-то они и были симпатичными, но сейчас при взгляде на них создавалось впечатление, будто их лицами натирали до блеска асфальт. Я попытался к ним пробиться, нырнув сквозь распахнутую клеенчатую дверь в тесноту, духоту и табачный дым, но был снесен мощным торсом одного из пляшущих и вылетел обратно, при этом собрав всю свою волю, чтобы удержаться на ногах. Падать было никак нельзя – этим я привлек бы к себе ненужное внимание. Но и идти по прямой я уже был не в состоянии – толчок, полученный мной от гордого балканца разбудил утихомирившееся, было, сотрясение, и кумпол мой вновь зазвенел-загудел. Так я и шел, вернее, меня шло, мотая из стороны в сторону. При этом в пейзаж я вполне вписывался, идеально сходя за пьяного, пока, наконец, не дотащился до другого паба, занявшего пол-улицы, правда, неширокой, пешеходной, мощеной булыжником. Этот паб назывался “Маэстро”. Перед входом в него красовалась раскрашенная статуя пирата. На статую были надеты красный шелковый платок, какая-то пестрая накидка, тельняшка и шаровары в крупную синюю клетку. Пират был усатым, как румын, и опирался на шпагу.
Своими деревянными столами и скамейками паб “Маэстро” загромоздил половину брусчатки. В моей больной голове пронеслось, что он разрастается, как раковая опухоль, сгубившая моего Гошеньку. На этих скамейках за этими столами сидели такие же румыны и молдаване, как и в предыдущем кафе. Не менее пьяные, но менее энергичные. Они чинно курили и перекачивали себе в желудки пивные запасы светской столицы Израиля. Я тоже хотел глотнуть пивка, но не мог даже подняться со скамейки, на которую обрушился, доковыляв до паба. Ноги не фурыкали и я был так же дееспособен в роли потребителя пива, как и в роли Шерлока Холмса.
      - Отец, шекеля не найдется?
     Ну вот, теперь у меня помимо Мишки и покойного Гошки появился еще один сынок. Коренастый такой, рожа пропитая, вся в ссадинах. Но пока трезвый. И главное, русскоязычный. Интересно, как он во мне, кепастом и бородатом, своего унюхал. Ну да ладно.
   - Шекеля не найдется, а пятьдесят будет. Хочешь пятьдесят шекелей?
   И я вытащил банкноту.
   “Маэстро”   померкло рядом с огнем, разгоревшимся в рыжих глазах моего нового знакомца. Меж тем, пятидесятишекелевая бумажка, прореяв перед его носом, вернулась в портмоне, из другого отделения коего я вынул две монетки достоинством в десять шекелей каждая и сказал :
   - Возьми-ка нам с тобой, дружок, пивка. Посидим, потолкуем.
Дружок рысью помчался за пивом, я же покамест оглядывал его. Джинсы не дешевые, но давно не стиранные. Майка цвета еще не потеряла, но уже порвана и не зашивается. Короче, еще не бомж, но уже алкаш.
- Ты где живешь, дорогой? – спросил я, откупоривая бутылку.
- В Петах-Тикве.
- В Петах-Тикве, говоришь? Ну-ну.
     И замолчал. Взгляд, прожигающий меня насквозь, явственно кричал : “Ну не томи душу! Кого надо убить за пятьдесят шекелей? Маму? Папу?”
- А здесь бываешь часто?
   - Каждый вечер.
   - Ты еврей?
   - Ик, - уклончиво ответил парень.
      А вот сейчас я поражу не только его, но и вас. Я ведь до сих пор специально ничего не рассказывал о том подарке, который сделал нашему доморощенному следствию гениальный Йошуа .
   - Скажи, ты этого молдаванина когда-нибудь видел?
   С этими словами я вытащил из брассетки и развернул лист с портретом Игоря. Нет, то была не фотография – откуда она у нас? Не зря же я назвал Йошуа гениальным. Пока я возвращал к жизни Авиноама, он сделал потрясающе точный портрет Игоря. Все там - и лицо перевернутым треугольником, и брови, и нос, и гагаринские уголки губ, и выражение глаз – ну в-общем, Игорь. Затем он зашел к Дворе в Совет Поселений и нашлепал там ксерокопий. Одну из них я и продемонстрировал поддатому молодому петахтиквинцу.
Тот долго изучал произведение Йошуа и, наконец, изрек:
- Не-а.
- Ну так слушай. Тебя, кстати, как звать?
- Петя.
- Ну вот. А меня Гриша. Смотри, Петя. Вот тебе мой номер пелефона. Вот тебе телекарта. Вот тебе пятьдесят шекелей. Теперь слушай внимательно. Если ты увидишь этого человека, срочно звони мне. При этом постарайся не отходить он него ни на шаг. Позвони – и сразу за ним. Если поможешь выйти на него, получишь еще сто пятьдесят.
- Сто пятьдесят! – восхитился алкаш.
- Сто пятьдесят. Ну что ты мне протягиваешь эту картинку?! У меня таких – как грязи, а тебе она нужна – иначе как ты узнаешь этого кадра? И вот еще что – росту он вот такого. – Я провел рукой по воздуху на высоте где-то метр восемьдесят. Бедняга посмотрел снизу вверх на воображаемый объект слежки.
- Знаешь, Петя, - начал я вдохновенно врать. – Я ведь еще двоих нанял следить за ним. Если они тебя обгонят – не получишь ни хрена. Так что шевелись, понял?
Конечно, он понял. Будет носиться по злачным местам, пока не засечет моего героя. А агент, между прочим, - идеальный. Поддатый попрошайка может повсюду совать свой нос, не вызывая ничьих подозрений. 
       И еще одного красавца я завербовал. Правда, это стоило мне в два раза больше, чем с Петей. И в случае успеха обещано было в два раза больше. А шансов на успех в два раза меньше. Потому, что Петя работал на батарейках, а Изя – от сети. Он стоял за стойкой следующего кафе, в которое я зашел. Он был кавказец, но мне больше всего напоминал Большого Бухарца из “Повести о Ходже Насреддина”. Чтобы не цитировать на память, не поленюсь раскрыть книгу и перекатать слово в слово:
“Ростом он мог потягаться с любым минаретом, но был много толще – пояс на его животе едва сходился; он был жирен и румян, имел пухлые щеки, маленькие заплывшие глазки, тупо и вяло глядевшие на мир; по его лицу сонно блуждала самодовольная бессмысленная улыбка, а когда он приоткрывал губы, за ними угадывался толстый, неповоротливый, шепелявый язык; он беспрерывно сопел, вздыхал и кряхтел от излишнего жира, скопившегося во внутренностях.”
В тот момент, когда я, размахивая перед Изиным безформенным носом стошекелевой бумажкой, давал последние инструкции, заверещал мой пелефон.
- Рувен! – орал в трубку Йошуа .- Улица Неве Шаанан девять. Бегом сюда. Жду у кафе.
Проулками я помчался на улицу, параллельную той, которую опутал сетью своей агентуры. Откуда только силы взялись? Ведь только что встать не мог с деревянной скамейки.
Йошуа схватил меня за плечо с такой яростью, словно хотел продырявить его насквозь. С другой стороны улицы уже мчался Шалом. В двух словах Йошуа объяснил, что хозяин кафе – при этих словах он ткнул пальцем в сторону сухонького марокканца в кипе, нависшего над стойкой, как призрак -  видел сегодня человека, изображенного на портрете. Тот завалился к нему в кафе. Он уже приехал под балдой, нашел кого-то, говорящего то ли  по-русски, то ли по румынски.
- Так по-русски или по румынски? -  спросил я.
- Наверно, по-русски, - задумчиво сказал хозяин кафе, и его морщинистое лица еще больше сморщинилось. – С ним ведь были двое. Один явно румын, второй – вроде русский...
- Вы по лицу определили,что русский?
- Да нет, я его часто вижу.
- То есть он у вас постоянный посетитель?
- Постоянный, - подтвердил хозяин и глаза у него погрустнели.
- Как его зовут, этого хозяина? – спросил я шёпотом у Йошуа .
- Иоси, - также шепотом ответил мой друг.
- Иоси, - обратился я к нему.- А того, кто на картинке, вы до сегодняшнего дня встречали?
- Нет, - твердо сказал Иоси. – Точно не встречал. У меня память на лица хорошая.
- А русского как зовут?
- Откуда же я знаю?.. Погодите. – Он обернулся в сторону подсобки и закричал. -Василь! Василь, иди сюда!
Из глубин подсобки выплыл парень лет двадцать пяти с вытянутым лицом, белесый, с большими голубыми глазами и в голубой майке.
  - Василий, - обратился к нему Иоси. – Ты сказал – сюда приходит русский парень. По утрам. Раньше всех. Как его зовут?
Я  обратил внимание на то, что Иоси называет парня то Василем то Василием.
- Понятия не имею, - отлетил Василь хозяину, - я с ним не общался.
- Ты говоришь по-русски? – спросил я по-русски.
- Слиха? – переспросил Василь-Василий.
- Ата медабер русит?
- Нет, - ответил румын, ибо теперь уже ясно было, что он никакой не молдаванин.
- Тебе знаком этот человек?- Я показал ему портрет.
- Он пришел сегодня около трех, уже хорошо выпивши, с рюкзаком и чемоданом -  подсел к одному молдаванину и стал ему жаловаться на евреев. Костерил какого-то Рувена ...
- А все же, что он говорил? За что ругал Рувена?
- Не помню, я уже отправлялся в подсобку.
- А  сколько они у вас просидели?
- Часа два.
- И за все это время ты к ним не разу не выходил?
- Почему не выходил? Конечно, выходил.
- Ну и о чем они все это время разговаривали?
- Понятия не имею.
(Даже румыны уже выучили традиционный для израильтян ответ на все вопросы – “Эин ли мусаг”).
   - То есть как это?
   - А очень просто. Когда я к ним вернулся, с ними был уже третий, русский. И разговаривали они уже по-русски. А в русском я ...-  он развел руками.
   - Ты знаешь как зовут молдаванина, который был с ним сегодня?
   - Он часто заходит и зовут его Павел. Но где он живет – не знаю.
   - А где работает?
   - Ищет работу. Пытается попасть в какой-нибудь кибуц.
   - Иоси и Василь! - торжественно объявил Йошуа . – Мы все трое из Ишува. Мы ищем Игоря Мунтяну. Он молдаванин. Жил в нашем поселении. Несколько месяцев. За это время было несколько попыток теракта. А две недели назад арабы расстреляли детей. Четверых. Подозреваем, что по наводке Игоря. Он решил избежать слежки, взял расчет. Причем не дожидаясь дня зарплаты. Рувен, - при этих словах Йошуа, вдохновившись, широким жестом указал на меня – попытался удержать его. Игорь нанес ему удар по голове. Теперь у Рувена сотрясение мозга. Завтра этот Игорь может получить новое задание – выяснить, когда в вашем кафе больше всего посетителей, откуда  террористу-самоубийце удобнее всего подойти, под кого гримироваться. Полиция его искать не станет. Помогите нам вы.Его надо поймать! Вы спасете сотни человеческих жизней! Сотни людей скажут вам спасибо!

    ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО . 8 ТАММУЗА. 17 ИЮНЯ. 2100
  Спасибо тебе, Йошуа ! Ты не только убрал в моем доме все следы Гошкиного присутствия – ты превратил мое скромное логово в произведение искусства. Вчера, перед тем, как отвозить Гошку к Инне, я лишь попросил тебя смыть с пола Гошкину кровь, которая накапала, когда я во время неудачных попыток кормления через шприц случайно разодрал ему десну. А ты что сделал? Кто заставил тебя так вылизывать пол, что, прожив несколько лет в этом эшкубите, я с изумлением обнаружил, что линолеум в нем, оказывается, не темно-бурый, а светло-серый?
А пыль? Ты стер пыль с полок незастекленного шкафчика с розовыми ребрами, и самолетик секундной стрелки на часах, дотоле летавший в пасмурно-дымном городском небе, устремился в прозрачную, как глаза Дворы, весеннюю лазурь.
Это была новая комната, и в ней надо было начинать новую жизнь – без Гошки. Не успел я переступить порог, как у меня из головы выветрились все бурные события дня. Я забыл обо всем, кроме моего песика. Я сел на пол в угол, на то самое место, где он любил лежать, и заплакал.
 *    *    *
  Плакал я и во сне, хотя сон был... Как бы это сказать?.. Странный сон. Сон-воспоминание. Мне приснился сколькотолетней давности эпизод нашей совместной с Гошкой биографии.
  Это было вскоре после того, как, отведав зубов бродячей собаки, Гошка стал панически бояться своих четвероногих собратьев. От любой моськи шарахался, как от слона. Особенно, почему-то, (предчувствие?) пугал его большой черный дворняг, принадлежащий Фиме Рубину, жителю Городка, владельцу колбасной фабрики, находящейся в промзоне нашего поселения. Этот пес жил при фабрике, с нее же и питался, ее же и охранял. В свободное от работы время, как правило, в дневное, он бегал по Ишуву, пугая непривычных к собакам религиозных израильтян своим баскервильским видом. Однажды в шабат мы с Гошкой прогуливались недалеко от дома и встретили Давида, того самого, у которого впоследствии сын погиб при взрыве автобуса. Тогда еще этот сын был жив, здоров, бегал в школу, помахивая пейсиками и глядя на мир сквозь бесконечно увеличивающие очки. Давид пребывал в благодушном настроении и с удовольствием присоединился к нам с Гошкой. Утро cтояло сентябрьское, жара еще не вступила в свои права, на небе были нарисованы облачка, в-общем, как говорится, ничто не предвещало. На пути нашем оказался невесть откуда взявшийся старенький автобус, давным-давно снятый с колес и используемый, уж не знаю кем, в качестве склада или мастерской. Мы обошли его и оказались на тротуаре в узком коридоре  между этим автобусом и проволочной оградой. По этому коридору навстречу нам двигался вышнупомянутый черный пес. При виде Гошки он зарычал. Столкнувшись нос к носу с черным чудовищем и поняв, что назад пути нет, мой питомец на секунду остолбенел, а потом, в соответствии со старым добрым правилом ”Бей первым, Фреди!”, впился недоброжелателю в мохнатое ухо. Тот взвыл и начал дергаться, но Гошка лишь сильнее сжимал челюсти, неожиданно оказавшиеся грозным оружием. Обеими руками я, как Самсон, начал раздирать эти челюсти, одновременно запихнув локоть в пасть черному псу, чтобы, получив, наконец, долгожданную свободу, он не вознамерился использовать ее во вред моему любимцу. Соответственно, кровь у меня полилась и из-под зубов Гошки и из-под зубов черного пса. Впоследствии мне объяснили, что действовал я совершенно неправильно, по крайней мере в отношении Гошки, что, если хочешь заставить пса разжать челюсти, надо элементарно врезать ему по яйцам. Интересно, что сейчас, во сне, эта мысль пришла мне в голову, но я решил – пусть лучше из моих рук течет кровь из-под зубов обеих собак, но я не буду бить по яйцам моего ненаглядного. А крови и впрямь была Ниагара, особенно из большого пальца – впоследствии у меня с него два месяца ноготь слезал. Давид прыгал вокруг нашей троицы со здоровенным булыжником в руке и орал:
  - В кого? В кого?!
  Действительно, в кого из двух зверей залепить ему этим камнем? В несчастного черного пса, вся вина которого в том, что он на узенькой дорожке споткнулся с моим закомплексованным дитем? В само это дите, которое для меня и впрямь дите? А кто же позволит в свое дите – камнем?
   - Ни в кого! – гаркнул я в ответ, но Давид словно не слышал меня.
   Прыгал, подкидывал камень, будто тот жег ему руки, и продолжал орать:
- В кого?! В кого?!
- В меня! – крикнул я, наконец. Тогда Давид плюнул и бросил камень на землю.
 *    *    *
 Груда земли росла в фонарном свете. Тяпка Шалома мелькала, как спицы в колесе мчащегося велосипеда. Только во сне, который пришел на смену мемуарному сну про Гошку и черного пса, это было еще быстрее, чем в реальности в тот вечер, когда не стало Гошки.
  - Неси! – крикнул Шалом, обернувшись, и я схватил мешок с Гошкой. Как и тогда, в жизни, мне показалось, что Гошка там шевелится, но...что это? – он действительно шевелится. Вот на глянцевом боку мешка бугорок, будто кто-то изнутри тычется лапой. А вот уже из мешка слышен... не похожий на собачье поскуливание настоящий человеческий стон.
   Жив! Я ставлю мешок наземь и раскрываю его. Оттуда на меня смотрит знакомое лицо перевернутым треугольником, с большим ртом... Игорь!
 Но нет, это уже не Игорь... вместо него - черные, жесткие, как у Гошки, завитки... черная дыра посреди лба ... настежь раскрытые умоляющие глаза. Я проснулся в слезах.

ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО. 8 ТАММУЗА. 18 ИЮНЯ. 800
- Алло, Штейнберг? – переспросил Дамари, который, раз записав мою фамилию в список на кредит, решительно забыл, что у меня когда-то было еще и имя. Я плачу ему тем же – тоже кличу его по фамилии.
- Привет, Дамари, -  брякнул я. – Что-то случилось?
- Случилось. Вчера весь вечер пытался тебя поймать, а твой пелефон был отключен.
  Ну да. Отключен. Я и сам был отключен. Башка карусель напоминала. До постели еле-еле дополз. Хотя пелефон, конечно, зря отключал  - вдруг бы Петя, Йоси или Изя-Большой Бухарец позвонили. Сейчас-то я начал соображать. А вот вчера насчет соображать были большие проблемы. Но не рассказывать же обо всем этом Дамари! Может, еше поведать что Игорь, которого я не раз защищал от него и с которым носился, как с писаной торбой, работал на арабов и заодно сделал мне сотрясение мозга?
   - Так все-таки в чем дело?
   - Вчера твой Игорь вечером вернулся в поселение. Его обнаружил армейский патруль в половине десятого, когда он вывалился на из кустов на дорогу с ножевым ранением и потерял сознание. Вызвали амбуланс, отправили в “Бейлинсон”, в реанимацию. Говорят, состояние тяжелое – сильно повреждено легкое.
   Наступила тишина. Дамари молчал потому, что уже всё сказал, я – потому, что говорить был не в состоянии. Наконец выдавил:
- А... а кто его... А как он вообще сюда попал? Он же... он же в Тель-Авив...  
- Ты, Штейнберг, не спрашивай, а слушай. Перед тем, как отправить в “Бейлинсон”, вызвали равшаца. Равшац в свою очередь вызвал меня, чтобы удостоверить личность. Я звоню тебе, а у тебя закрыто.
- Об этом ты мне уже рассказывал!
- Об этом рассказывал, а вот самого интересного пока не рассказал. Мы с равшацем пошли к  нему в эшкубит посмотреть, вдруг его вещи еще там – так чтоб в больницу передать. И знаешь, что мы там обнаружили?
- Дохлую крысу?
- Почти. Убитого араба.
 *    *    *
   Араб лежал задушенный посреди Игорева эшкубита. Вся асфальтовая дорожка от гастронома к эшкубиту была залита кровью. Как впоследствии выяснилось – кровью Игоря. Она же была и на ноже, который валялся рядом с трупом, очевидно выпав из руки террориста (а кто это еще  мог быть?). Неподалеку лежали чемодан и рюкзак Игоря. Судя по всему, между молдаванином и ишмаэльтянином состоялась приятная беседа. Но содержание ее до поры до времени оставалось тайной – Игорь пока что молчал, а араб умолк навеки.
   Что же там произошло? И зачем Игорь вернулся в Ишув из Тель-Авива? Вызван звонком или уж не знаю как – пелефона у него  вроде нет? А может, не вызван, может, заранее договорился о встрече на территории Ишува. С кем? С арабом? Больше негде? И зачем тогда было ехать в Тель-Авив? Для отвода глаз? Хороший отвод глаз – два часа в один конец! И опять же – из-за чего они повздорили? Из-за серебренников, да простят мне аллюзию из соседней религии ? А может, решили не платить бывшему агенту, а убрать, как ненужного свидетеля? Мавр сделал свое дело? В наших палестинах, да еще, когда речь идет о европейце, фраза эта звучит особенно забабавно. И тут – из всех мыслей, псевдомыслей и мыслишек, как зернышко жареного арахиса из  осыпавшейся шелухи, выскочил простой вопрос – а вдруг Игорь все-таки невиновен? Голова пошла кругом.

  ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО. 8 ТАММУЗА. 18 ИЮНЯ. 1200
Головокружение не проходило. Зато тошноты уже не было. Отбиваясь от атакующих меня вопросов и пытаясь отгерметизироваться от мыслей о Гошке, я палил сигарету за сигаретой. Моя желтая избушка на курьих ножках давно уже, судя по обилию испускаемого ею дыма, превратилась в полигон для Змея Горыныча. Внезапно я вспомнил об Авиноаме. Ведь он сегодня приезжает. Здорово, что удалось вывести его из депрессии. Теперь надо всё продумать...
Топ-топ-цок, топ-цок, топ-цок...
Перед желтой распахнутой дверью возникла Вика, дочь Марика. Посмотреть на нее – никогда не скажешь, что из России. Смуглая, волосы черные – мелкой, но крутой волной. Глаза тоже черные, лицо узкое, нос с горбинкой. Ну, маечка, конечно, такая, что на смуглом, не обделенном формами, теле ее без лупы не заметишь. Плюс джинсы в такую обтяжку, что едва ли не каждый волосок проступает. И это всё в религиозном поселении, на территории ешивы для подростков. Очень кошерно.
  Запыхалась:
- Дядя Рома, был терракт...
  Черт их раздери! Опять!
 - Где, Викушка?
  - На Гива-Царфатит. Двадцать минут назад. Террорист вошел в толпу на тремпиаде и взорвался. Пока сообщают только о раненых. Всего двадцать шесть. Четверо - тяжело.
 -  Ну, слава Б-гу, значит, убитых нет...
 - Ой,  дядя Рома, да ничего это не значит! Так всегда говорят. А потом сообщают об убитых.
 Заверещал пелефон.
 -  Алло, Рувен?
 Это, конечно, Йошуа . У него, как всегда, ворох новостей.
- Рувен! - орет он в трубку. – Звонил Йоси из Тель-Авива! Через десять минут после тебя!(Я позвонил ему в четверть девятого утра и сообщил все, что мне рассказал Дамари.)  Оказывается, он еще вчера вечером мне звонил. А я пелефон отключил. Как дурак!
-  Надо же! Я тоже.
-  Так вот, они с Василе...
-  Как-как его зовут? Василь или Василий?
- Не Василь и не Василий. Василе. Больше не перебивай меня.
-  Слушаюсь.
- Итак, мы вчера уехали. А они с Василе вдохновились моей речью, (о, скромный Йошуа !) и подняли пол-Тель-Авива на ноги. Мобилизовали русских. Мобилизовали молдаван. Все бросились искать Павла и безымянного русского – собутыльников Игоря. Их нашли. Допросили. И вот какая картина. Игорь приехал уже набравшись. Жаловался - он к евреям со всей душой, а они... Орал ”Лучший друг! Лучший друг!” Потом окончательно наклюкался,
подхватил рюкзак с чемоданом, объявил, что возвращается в Ишув. Знаешь, зачем? Набить морду какому-то Рувену. Кто такой этот Рувен? Случайно не знаешь?
  - Не слыхал. Дальше?
  - Дальше – его пытались удержать. Втолковывали: «В таком состоянии не доберешься даже до Городка». Предупреждали: «Попадешь в полицию». Ничего не желал слушать. Вырвался и уехал. Вот и всё. Что скажешь?
 - Понимаешь, здесь много странного. Ехал ко мне, а оказался в собственном эшкубите, да еще вдвоем с каким-то арабом. И непонятно, из-за чего они повздорили. А с другой стороны
араб все-таки убит. Расправляться с сотрудником на вражеской территории? Или с работодателем? Не принято. Опять же эти крики о любви к евреям и особенно к Рувену...
  -  А может быть...
  - Кино гоняет?
  -  Ну да.   
   - Не похоже. Больно тонкая игра для Игоря.
- И я так думаю. Не знаю... Может, Игорь и не их человек. Может, их человек  сидит в Совете Поселений... Вынем эту версию из запасников. Кстати, мы с   Шаломом сразу же после разговора с Йоси и Василе рванули в “Бейлинсон”.
   - Что же ты молчал?
   - А что говорить? Игорь по-прежнему без сознания. Врачи расчитывают его спасти... Но когда он заговорит?.. – Иошуа пожал плечами. - Мы, кстати, и к Ави заглянули.
  - Ну и что с ним?
  - Ничего. Перебита рука, полоснуло по шее. Чуть-чуть полоснуло. Но главное не это. К нему толпами идут поселенцы. Со всей Самарии.  Он всем рассказывает, что покушение на него – месть за убитого им террориста. Вы теперь с Шаломом в дурацком положении.  Два самозванца пытаются отобрать славу у героя.
 - Гм... Я вообще не понимаю, какого черта Шалом туда поперся.
 - Он дал тебе совет рисковать жизнью. Потом целые сутки мучился. Да еще ты вечером во время “тревоги” начал рефлексировать. Дай, мол, моральную оценку моему молчанию. Этакое самокопание в духе Достоевского. Чисто русская манера.
-  Сам марокканец!
- Спасибо. Так вот, дергался он, дергался. Потом его осенило. Помчался в Совет поселений со своей ложью во спасение.
 - Йошуа , - помолчав, сказал я, - скорее всего Игорь невиновен.
 -  Пожалуй... Но причем тут это?
 - А при том, - продолжал я, - что Игорь невиновен, однако и из Совета поселений нет утечки информации.
  - Это еще почему?  
  - Потому, что иначе они бы не стали трогать Ави, не выяснив, кто убил террориста – он, я или Шалом.
- А может, им не успели сообщить о ваших с Шаломом выступлениях?
- Конечно, не успели. Гонцы поскакали поздно, а на почтовой станции свежих лошадей не оказалось.
 Последней русской реалии он не понял, но это меня не смутило. Я продолжал:
  - Йошуа , ты вообще сам себя слышишь? Неужели ты настолько влюбился в идею о вражеском агенте, засевшем в Ишуве, что никак не можешь отказаться от нее? Неужели ты не видишь, что никакого агента в природе не существует?
  - А араб, которого убил Игорь? Его кто навел?
  - А что, мало арабов просто так, без всякой наводки, проникает в поселения? И вообще, мы о нем пока ничего не знаем . Вот заговорит Игорь...
 Тут я вдруг поднял притуманенные сотрясением мозга очи и обнаружил, что Вика никуда не ушла, а прохаживается неподалеку вдоль асфальтовой дорожки, полузасыпанной комковатой землей во время строительства изгороди. Она смотрела на меня своими черными глазами, так, словно что-то еще хотела выяснить.
 - Минутку, Йошуа , - сказал я в пелефон.
 - Дядя Рома, а из ваших ребят, ну из учеников “Шомрона” – она махнула рукою в сторону эшкубитов, чтобы стало понятно, мол, речь идет о школе, а не о Самарии – из них никто не мог там оказаться?
- Где? – не понял я .
- Да на Гива-Царфатит.
- Г-сподь с тобой, Вика. Наши все в школе.
Я помахал ей рукой, давая понять, что занят, и вообще, аудиенция окончена, и она удалилась.
- Да, я тебя слушаю, Йошуа .
- Рувен, но ведь и в интернете ничего не было. Типа “правосудие свершилось...”
 - Потому, что никакое правосудие не свершилось. Ави не убит, а ранен. С чем прикажешь им выходить в интернет? ”Уважаемые сионистские ублюдки! Ликвидация вас, как класса, (этого советизма Йошуа не понял) о необходимости которой говорили арабские патриоты (и этого тоже) не состоялась, поскольку у нас снайпер косой. Когда найдем нового снайпера, тогда вас и дострелим. Ждите и трепещите!”
 *    *    *
  В трепещущем от жары воздухе кружилась мушка, пытаясь сесть мне на ухо, словно собиралась нашептать нечто важное. Возможно, в ней была чья-то душа, которую тянуло ко мне.
 - Ты кто? – спросил я вслух. Мушка подумала и улетела.
 В школе творилось что-то неладное. Из классов выскакивали дети и бежали по асфальтовым дорожкам к синагоге. Из учительской туда же по одному плелись учителя с таким видом, будто в чем-то провинились. Тщедушный черненький Хаим семенил рядом с мрачно вышагивавшим равом Элиэзером. Я поспешил за ними. Мимо меня, размазывая по лицу слезы, промчался Шауль Каспи, парень из девятого класса. Что происходит? Что, о Г-споди происходит?
   Когда я вошел в синагогу, когда за моей спиной захлопнулась обшарпанная дверь, когда под моей ногой задрожали серо-бурые доски пола, все на минуту обернулись, и в нескольких парах глаз я прочел подобие укора.  В первую очередь в глазах Йорама Гефена – Юрки Виноградова. И вновь все заговорили, заговорили, и из десятков фраз, звучавших вокруг меня одновременно, выкристаллизовывалось одно имя – “Авиноам”. К биме - возвышению, на которое во время политвы помещают свиток Торы, шагнул рав Элиэзер, и все голоса срезало.
  В полной, черной тишине:
  - Ребята, как вы знаете, полтора часа назад на перекрестке Гива-Царфатит произошел террористический акт, совершенный арабом-самоубийцей. При взрыве бомбы, прикрепленной к поясу выродка, погибли, помимо него самого, три человека. Один из них наш ученик...
  Г-споди! Почему я еще жив?! Я не могу, слышишь, не могу этого вынести! За что ты на меня это наваливаешь? Почему он, а не я?..   

ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО. 9 ТАММУЗА. 18 ИЮНЯ.1945
- Я... я очень рад, что ты приехал, Рувен...
   Игорь не говорит. Он шепчет куда-то вверх, в пустоту, туда же, куда устремлен его неподвижный взгляд. С каждым словом, с каждым вздохом слышится присвист, словно воздух вырывается одновременно и из горла и из дырки в легком. Видно, что изо рта у него текла кровь и что ее смывали, но недосмыли – в правом уголке рта корочка осталась. Застывший, но живой, он лежит на высокой больничной кровати. А я сижу рядом на стуле.За спиной у меня стоят Шалом и Йошуа . Они тоже застыли, только Игорь – лежа, а они – стоя. А я вот застыл сидя, как памятник Линкольну в фильме “Безумный мир”. Мы все четверо как бы живые и не живые – Игорь от ранения, Шалом и Йошуа от усталости – для них это вторая поездка в “Бейлинсон” за день – как только узнали, что Игорь пришел в сознание, снова помчались и меня прихватили, безотказного Яакова оставив сторожить. Я же наполовину мертв от горя и от чувства, что я – убийца Авиноама. Если бы я вчера не позвонил ему...
- Здесь... кроме тебя... никого... Да и в Молдавии... Отец да мать... Да пенсия двадцать доларов... Вот и кормлю...
 В реанимацию входит врач. Мы еле упросили его буквально на несколько минут снять с Игоря кислородную маску, чтобы поговорить с нами.
  - Это очень важно! – рычал Йошуа .
  Врач пока лишь подает нам знаки, дескать, не пора ли вам пора. А Игорь меж тем... Ну разве можно его сейчас прервать своим дурацким “ближе к делу”?
  - Мне Израиль, как дом! – выдыхает Игорь. – А ты, как брат... Что же  вы на меня...
   Он замолкает, только в глазах укор.
   - Прости нас, Игорь, - я беру его за руку.
   - Хватит, - вмешивается врач, - надо надеть кислородную маску.
   - Еще секундочку, - умоляюще вскрикивает Шалом. Он, несмотря на все свои бездонные познания в русском, не понимает, о чем мы говорим, но чувствует, что разговор приближается к чему-то очень важному.
- Игорь, - торопливо спрашиваю я, - что у тебя вышло с этим арабом?
- Прости, что тебя ударил, - хрипит Игорь. – Мне было  очень больно...
Устав от длинной фразы, он переводит дыхание. Затем продолжает:
 - Хлебнул пивка в Городке... потом в Тель-Авиве... Решил вернуться... разобраться... Автобус из Городка в семь тридцать... Тебя нет дома... А я пьяный... Пошел к себе...Спать... Зажигаю свет – араб. .. А я – ваш!
  Доктор кивнул сестре, и она надела на Игоря кислородную маску. Только глаза – Гошкины глаза – выплескивали то, что недошептали губы.  Я сжал его руку.
  - Ты наш, Игорек, ты наш. Прости меня за ту гнусность, которую я тогда сказал. У нас в этом мире так мало друзей, а ты из самых лучших, самых верных.
Игорь прикрыл глаза – должно быть, устал слушать. А я подумал, что от имени” Игорь” уменьшительное не обязательно ”Игорек”. Еще и ”Гоша”.

ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО. 9 ТАММУЗА. 19 ИЮНЯ. 100
  Гошенька... Как мне без тебя мертво! Моему пустому окну словно и не снилась луна -  так, звездочка какая-то золотушная посверкивает. Я гляжу в темноту, слышу тиканье, а если точно говорить, то тихое поскрипывание секундной стрелки – бессмысленного суетливого самолетика – и мечтаю о том, чтобы там в окне появился мой террорист. Только пусть во лбу его зарастет дырка, вокруг которой запеклась кровь. Пусть он будет молодой, крепкий, сильный, здоровый, и пусть он, наконец, убьет меня.
Игорь, ты, получив нож в легкое, спас чью-то жизнь. Если мою, то зачем? Хотя вряд ли я, имея “эм-шестнадцать” и “беретту”, позволил бы забредшему террористу зарезать меня, как курчонка. И вообще, что это я к тебе с претензиями? Между прочим, это из-за меня ты сейчас лежишь на высокой кровати между жизнью и смертью. Но я постараюсь исправиться. Сегодня, если придет убийца, я не буду сопротивляться.
А это еще там кто? Йорам, пошел ты к черту!Что я, знал, что так получится с Авиноамом?  Просто где я, там несчастье. Но вот сейчас меня убьют, и всё будет хорошо. Войдет он, призовет меня, как Вс-вышний Авраама, и я отвечу:”Вот я...” Смотри, дверь уже открывается!..
 Ах, это ты, Авиноам?  Проходи, садись. Нет, не надо в тот угол. Тот угол – собачий. В каком смысле – собачий? Да в прямом. У меня был пес Гоша. Ты его должен помнить, я когда-то брал его с собой по вечерам охранять ешиву. А, так ты не знаешь? Мой Гошка позавчера умер. Тебя ждет мир Истины, а животные, кто скажет, что с ними происходит после смерти?  Ты не знаешь, куда сесть? Давай сюда, поближе к столику. Кстати, я прошу у тебя прощения за все глупости, которые наговорил тебе, когда мы в последний раз виделись. Ну, за эти ”будь мужчиной”, ”не надо, Авиноам!” Нет, за то, что из-за меня ты оказался на Гива-Царфатит, я прощения не прошу. Помнишь луну-секиру, что была в окне, когда я сидел у тебя на кровати. Так вот, я и есть та самая секира. Мною бьют. Больно?
Больно стало мне самому. Больно до сумасшествия. Я катался по полу от боли за Авиноама, а Авиноам сидел на стуле и смотрел на меня сухими глазами. Потом попросил:
  - Расскажи мне про своего сына.
   Про Михаила Романовича? Я приподнялся с пола. Что мне ему рассказать? Пожалуй, вот что. Когда ему было шесть лет, он сказал своей маме...

ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО. 9 ТАММУЗА. 19 ИЮНЯ. 340
Мамочка моя, как они палят! Вообще-то у нас стреляют каждую ночь, да и каждый вечер. А частенько и днем. Но так, чтобы вот как сейчас – небо в алмазах, в желтых алмазах сигнальных ракет – такого давно не было.
- Бу-бу-бу, - сказал где-то миномет, и стальными кузнечиками стали ему вторить автоматы. А там уж, наслушавшись этих трелей, и танки начали изрыгать малиново-красные плевки. И после каждого плевка то тут, то там окраины Города озарялись кострами, которые всякий раз вспыхивали лишь на мгновение. Похоже, идет акция возмездия за Гива-Царфатит. Двойной эффект – отлавливают боевиков, а остальным показывают, что мы не бараны, ждущие своего мясника. Мир будет рыдать по поводу чаще мнимой, а иногда и имевшей место – война есть война! – а то и спровоцированной всё теми же боевиками гибели арабских мирных граждан. Кстати, все зверства вроде того, что произошло на Гива-Царфатит, творятся любимцами этих ”мирных”! Какой дебил будет себя взрывать в толпе евреев без твердой веры в то, что через час сотни тысяч его соплеменников выйдут на улицы плясать от счастья, услышав радостную новость - еще у скольких-то еврейских детей головы оторвало?  А завтра те же сотни тысяч пройдут по Городу, Рамалле, Газе, неся его, самоубийцы, портреты. И последние гроши будут отдавать его семье, чтобы жила безбедно до конца дней своих – шутка ли, героя вырастили! Молодец! Продолжил дело Адольфа Алоизыча! Стрельба усиливается, а это значит, что нашим отвечают. Что гибнут не только боевики и их обожатели, но и наши мальчики, одни из которых вчера танцевали на дискотеках, другие склоняли над гемарой головы в вязаных кипах. Они гибнут на этой подлой войне, чтобы разрушить тот устраивающий всех миропорядок, при котором каждому своя смоковница, а евреям – Освенцим. Значит, и я должен делать свое дело. А что с моей подачи друг и мой и моего народа лежит при смерти, а парня, которого я так любил, завтра хоронят, с этим придется жить.  Вс-вышний, помоги мне!

ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО. 9 ТАММУЗА. 19 ИЮНЯ. 1000
 - Йошуа , помоги мне!
Йошуа не повернул гривастой пепельной башки, увенчанной кипой с кисточкой. Он не слышал меня. Но не потому, что мои слова не долетали до его слуха – нет, расстояние между нами было вполне, так сказать, звуковое. Просто, когда Йошуа работал, можно было спокойно строчить из автомата. Я матюгнулся и подумал, что, если доберусь до него, то уж точно отвлеку от работы.
Забавно, что моя идея с ущельем, повиснув в воздухе после нашего фиаско в Совете поселений, запала Йошуа в душу и вылилась в то, что в назначенный, а затем отмененный час он, уже без всяких провокационных целей, полез в ущелье с красками и с мольбертом. Но этого ему показалось мало. Зачем-то понадобилось срочным звонком срывать меня с места и вызывать в ущелье “по очень важному делу”. Произнес он эти слова, уже сползая вниз по тем самым камням, по которым сейчас прыгал и я со своим сотрясенным мозгом. На фразе о важном деле его пелефон отключился, а пока я пытался перезвонить, связь, как это часто бывает в горах, пропала, и пришлось переться. 
   Как козел – и простой и горный, а главное, сорокасемилетний – я скакал по тропкам, уступам, плитам, террасам, спускающимся в долину, а рядом бежала увязавшаяся за мной большая грязно-белая некогда пушистая, а ныне сосулистая собака, на  шее у коей выделялся красный ошейник. Она явно принадлежала кому-то из поселенцев, но я, убей Б-г, не мог вспомнить кому. При виде чужой живой собаки я вспомнил Гошку, и на глаза навернулись слезы. Пришлось взять себя в руки. Псинка убежала, а я продолжил свой спуск – туда, где громоздились огромные серые глыбы, точно кто-то разворотил скалы, а затем повыдирал с корнем. Между ними тянулся желобок шириной с человеческую ступню. Зимой по этому желобку иногда течет ручей. А иногда не течет. Это и было то самое ущелье, под которое мимикрировала пепельная голова Йошуа в застиранной серой кипе.
   - Ты звонил в больницу? -   спросил я.
   Йошуа кивнул. Я некоторое время подождал, пока он поделится со мной новостями, но он, очевидно, считал, что с меня достаточно полученной информации. Дескать, знаешь, что звонили, и будет с тебя. Наконец, я не выдержал:
   - Ну и что сказали?
   - Жить будет.
   - Уже неплохо. А Шалом ходил в секретариат Ишува, чтобы Игорю, как борцу с террором, Ишув оплатил лечение?
   - Ходил.
   - Ну и что?
   - Говорят, подумают.
   -  Может, еще надавить?
   - Куда еще давить? Уже обращались к раву поселения.
   - И что он?
   - Говорит, посодействует.
   - Ну, если говорит, значит, посодействует.
   - Как ты думаешь, кого хотел убить этот араб? Ну, который прятался в эшкубите Игоря?
   - Найди какого-нибудь спирита, пусть вызовет дух этого араба, и спроси напрямую.
   - А если серьезно?
   - А если серьезно, думаю, ты себе льстишь, считая, что наши двоюродные будут посылать в Ишув агентов, чтобы чпокнуть лично тебя.
- А как же “Союз Мучеников Палестины”?
- Да пойми же ты – нет никакого ”Союза”!
      Вместо ответа Йошуа протянул мне листок. Это была распечатанная с Интернета прокламация “Cоюза Мучеников Палестины”. Она гласила: 
  “Пятнадцатого июня пулей нашего снайпера был тяжело ранен Авраам Турджеман, кровавый палач, подло убивший нашего бойца Джалила Хамада. Приговор, который мы вынесли ему, как и другим убийцам наших патриотов, отсрочен, но обязательно будет приведен в исполнение. Сионистские выродки! Возмездие за ваши преступления неотвратимо. Ждите и трепещите!