Софья Рон

“Я считался врагом народа“

Интервью с Эльякимом Аэцни

Задолго до того, как начал бороться за Эрец-Исраэль, вел Эльяким Аэцни войны за государство Израиль, свободное от не справедливости. Ни Бен-Гурион, ни гигантский аппарат партии МАПАЙ, в которой он тогда состоял, не смогли запугать его. Он раскрывал случаи коррупции, был судим, обвинен, обжаловал приговор, был оправдан, после чего подвергнут бойкоту. “Остался во мне осадок недоверия к любому правительству“, - говорит он, - “поэтому после Шестидневной войны я решил, что не могу полагаться, что они сохранят историческре наследие“.

Эльякима Аэцни, предсказывавшего ужасы, которые будут от реализации соглашения Осло, называли в Израиле “пророком ярости“. Многим знакомы его проникновенные статьи и острые выражения. Гораздо меньше известно, что Эльяким Аэцни, житель Кирьят-Арбы и в прошлом депутат Кнессета от партии Тхия, начинал свою общественную деятельность почти полвека назад как молодой активист партии МАПАЙ, который выступил против всесильного главы партии и премьер-министра Давида Бен-Гуриона, борясь за законность власти.

В Кирьят-Арбу переехал Аэцни почти при самом ее создании, будучи молодым преуспевающим тель-авивским адвокатом. Позже построил здесь дом на холме Харсина, двухэтажный каменный дом. Все в средиземноморском стиле, много картин, цветных кресел, каменных скамей вдоль стен. И 5 кошек.

Аэцни рассказывает свою биографию от города на берегу Балтийского моря на севере Германии до дома в окрестностях Хеврона, от Войны за Независимость, в которой был ранен, до войны Аль-Акса, которую предсказывал. Сипуро шель орех-дин, шераца лиhьот ло рак хахам, эла гам цодек.

Эльяким Аэцни, род. в 1925г., репатриировался вместе с родителями в 1938г. за несколько недель до того, как разделил железный занавес евреев, оставшихся в Германии, и остальной мир, и началась заключительная глава в трагедии, начавшейся с приходом Гитлера к власти. Аэцни (тогда Бомбах) рос в городе Киле на севере Германии в религиозной семье. В том районе не было еврейской школы и он был вынужден учиться в общей школе до лета 1938г., когда он вместе с другими еврейскими учениками был исключен из школы. У семьи был мебельный магазин, и уже в 1933г. призывала нацистская газета бойкотировать его как и другие еврейские предприятия. Аэцни достает объявление, хранящееся в семье с тех пор. “Это твои враги, немец“, - говорится в объявлении, - “семья Бомбах, магазин на ул….“

В семье Бомбах понимали к чему идет. В середине 30-х посетили отец и брат Аэцни Эрец-Исраэль. Когда вернулись в Германию, привезли с собой “драгоценности“ – работы художественной академии “Бецалель“, мегилат Эстер, снимки – и много восхваляли Эрец-Исраэль, но решили, что место не подходит для пропитания. Много комаров, еду готовят на примусах. Короче, жизнь не на уровне. И они решили пока оставаться в Германии. Это евреи, подитоживает Аэцни. Это евреи.

В 1938г. решила семья уезжать, но сестра матери и ее семья остались в Киле. Ее муж Кальман был торговцем, знавшим всех крестьян в округе и был со всеми в приятельских отношениях. Он говорил на местном диалекте, похожем на голландский язык. Крестьяне хорошо к нему относились, называли его Карлом. Когда предложили ему визу в Парагвай, отказался. “Что я буду делать там“, - сказал, - “здесь со мной ничего не случится, все евреи уехали, никто меня не тронет здесь“.

Кальман был изгнан в Польшу, там был убит на улице, когда шел купить молоко для жены и сына. Его жена Берта и 9-летний сын Арнольд были расстреляны в лесу.

Братья Бомбах успели переправить ранее в Эрец-Исраэль по 1000 фунтов стерлингов каждый. 1000 фунтов стерлингов были тогда значительной суммой и каждый из братьев купил себе дом в Рехавии. Отец Аэцни не открыл дела в Эрец. “Он был национально мыслящим религиозным евреем“, - рассказывает Аэцни, - “но что-то сломалось в нем, когда он был вырван со своего места в новую страну“.

Семья жила в иерусалимском районе Керем-Авраам. Аэцни учился в учительском семинаре “Мизрахи“. Во время Войны за Независимость был ранен в боях за Иерусалим, пролежал полтора года в больнице, а потом начал изучать юриспруденцию в Еврейском университете в Иерусалиме. Тогда же он снял кипу и сблизился с МАПАЙ.

- Почему МАПАЙ?

-Я не из учеников Жаботинского. И до сих пор, когда я вижу какие плоды выросли на этом дереве, я не сожалею. У меня есть полное собрание сочинений Жаботинского дома – получил в подарок от Шмуэля Тамира. Почет и уважение ему за Эцель, но политическое движение, которое вышло из этого – разочарование века. Я уверен на 100 процентов, что если бы Бегин был лидером ишува или главой Сохнута в 1948г., государство бы не возникло, а если бы вознико, то пало бы, я видел, что он сделал первом Кемп-Дэвиде, что сделали его последователи. И сейчас Шарон создает палестинское государство.

-Шарон как раз выходец из МАПАЙ.

-Разумеется, сегодня мапайники разрушают государство. Но от Шарона я ожидал иного.

Фанатизм левых

После Второй Мировой войны примкнул Аэцни к “Хагане“. Тогда потребовали от него действовать против “поршим“, как называли тогда ревизионистов, и он отказался. Это было во время “Сезона“ и Аэцни был даже судим за отказ выполнять приказ, но остался в “Хагане“.

В МАПАЙе он видел партию, создавшую государство и принимающую массовую алию. По его словам, руководство МАПАЙ преданно отнеслось к приему репатриантов, так как чувствовало угрызения совести за то, что не сделало длстаточно для спасения евреев Европы и их репатриации в Страну, а вместо этого занималось селекцией, которая была не только политической (предпочтение отдавалось сторонникам “правильной“ социалистической идеологии), но и подчинялась принципу “продуктивности“, при этом только рабочие считались продуктивными. “Чтобы репатриироваться в Эрец-Исраэль, ты должен был быть халуц (пионер-первопроходец), осушать болота, согласиться потерять в статусе. Хотели превратить интеллектуалов в продавцов сосисок на площади Муграби в Тель-Авиве“.

“У левых“, - говорит Эльяким Аэцни, - “всегда был религиозный фанатизм. Как сейчас у них есть пропалестинский и антинациональный религиозный фанатизм, так тогда у них был классовый социалистический фанатизм.“

Что-то скребется на кухне. “Кошки“, - говорит Аэцни, - “кошки“. Он встает с кресла, идет на кухню и наливает молоко в одно из маленьких блюдечек на полу. Кошка серо-зеленого цвета медленно входит в комнату. “Зовут ее “зеленая“ – из-за расцветки“, - объясняет хозяин. Есть тут целой семейство кошек: бабушка, дочка, внучка, тетя и кузина. Все из одной династии. Основательницу звали Шула, по имени Шуламит Алони, потому что “у нее был ужасный характер“. То есть у кошки. Это было в начале Осло, когда Шуламит Алони была министром просвещения. С тех пор много воды утекло в Иордане. Шуламит Алони уже не в политике и кошка Шула уже умерла, но своим потомкам обеспечила теплый дом.

Аэцни возвращается в салон и мы возвращаемся в 50-е годы. “Бен-Гурион“, - говорит он, - “всегда присваивал себе с опозданием идеи Жаботинского. В 30-е годы сопротивлялся созданию государства, потом присвоил с Балтиморскую программу, и его лагерю это было непонятно. В последствии присвоил идею надпартийной армии, уничтожив Эцель и Лехи, но и расформировав Пальмах, затем ввел государственные внепартийные школы, бюро по трудоустройству. После Катастрофы, над свежей могилой европейского еврейства он понял, что нет места селекции в приеме алии“.

Массовая репатриация увлекла и очаровала Аэцни, который изучал тогда юриспруденцию в Еврейском университете. В начале 50-х годов он создал организацию под названием “Ряд добровольцев“ (Шурат а-митнадвим), чтобы помочь в приеме алии. Организация возникла вначале в рамках МАПАЙ, но затем когда Аэцни увидел, что часть студентов не хотят иметь отношения к партийной организации, превратилась организация в независимую студенческую. Студенты помогали по ночам охранять олимовские маабарот (перевалочные лагеря) в период, когда террористы проникали через границу, а олим вообще не умели обращаться с оружием.

В одном из лагерей познакомился Аэцни со своей будущей женой Ципорой, которая изучала иврит и присоединилась к Шурат а-митнадвим. После этого работала секретаршей у Пинхаса Сапира, когда он был министром промышленности и торговли.

Правительство помогало студенческой организации, которая вызвалась помочь в усилиях по созданию “плавильного котла“, чтобы помочь репатриантам стать израильтянами, как это тогда понималось, но тем временем возникла в организации группа, поставившая своей целью борьбу с коррупцией. И тогда закончилась идиллия.

Это был период коррумпированного истеблишмента. Как описывает это Эфраим Кишон, достаточно было проживания в районе крупного функционера МАПАй, чтобы начали работы по созданию инфраструктуры (прокладывать трубы и т.д.), но если он переезжал, то работы прекращались и все забрасывалось. В МАПАЙ была ревизионная комиссия, и Эльяким Аэцни, молодой адвокат и член партии, полагал, что партия должна быть заинтересована в очищении, “hарей эйн товель вешерец беядо“ - “ведь не погружаются в микву, держа в руках шерец (пресмыкающееся, гад)“. Лишь со временем он понял, что хотел чтобы гад очистил себя.

“Это был тяжелый период“, - вспоминает он. “Всегда есть богатые и бедные, но сегодня голодный или бездомный – это, как правило, пьяница или тот, кто не хочет работать. Тогда это было иначе, требовали от народа удовлетвориться немногим, так как государство занято “благородной исторической задачей – собиранием рассеяния“. В такую эпоху чтобы кто-то разбогател, присвоив общественные деньги? Мы хотели, чтобы руководители вели себя скромно в соответствии с положением в стране.

Лисы в фарфоровой лавке.

Организация “Шурат а-митнадвим“ требовала обозначать правительственный транспорт, чтобы была возможность засекать тех, что использует машину в личных целях. Согласно тогдашнему положению, водители не должны были возить министерских жен за покупками, в отличие от нынешних норм. Каждая капля горючего была дорога. И действительно машины были помечены, и потекли жалобы от граждан, видевших “избранников народа“ на пляже и те “получали по голове“.

Организация требовала, среди прочего, не проводить в роскошной гостинице “Давид а-мелех“ торжество по случаю создания госбанка, и церемония прошла в скромном здании банка. Но когда дерзнули молодые идеалисты понять голос против коррупции лидеров, - тормознули работу организации. Один из случаев был связан с Давидом Бахарелем бухгалтером Сохнута, присвоившим валюту. Такого рода преступления считались тогда самыми тяжелыми, так как валюта была жизненно важна для государства и экономики. За такие преступления судили по положению о чрезвычайном положении, и, в частности, у обвинявшихся не было “права на молчание“.

Был назначен контролер – Эмиль Шмурак, который раскрыл преступления, совершенные Бахарелем, и подал отчет. Документы поступили к Леви Эшколю, тогдашнему председателю Сохнута, который сказал: “Ло тахсом шор бедишо“ - “Не закрывают волу рот во время молотьбы “, то есть невозможно требовать от бухгалтера Сохнута не запускать руку в кассу. Тогдашний юридический советник правительства Хаим Коэн, назначенный позднее зам.председателя Верховного суда, еще до решения Эшколя потребовал начать следствие. Была назначена комиссия из руководителей МАПАЙ, постановившая закрыть дело. Хаим Коэн подчинился, хотя и указал ранее: “понятно, что законы одинаковы для всех граждан“. У него не было выбора. Даже если бы уволился, это не помогло бы.

“Тогда не было такого понятия “власть закона“, - говорит Аэцни. “Был партийный режим, диктаторский режим Бен-Гуриона. Сегодня создалась парадоксальная ситуация. Те, кто обвиняют меня в противодействии власти, потому что я правый, были большевиками, когда я начал борьбу за власть закона. Вчерашние тоталитаристы и сталинисты превратили вдруг демократию в религию“.

“Левые – это религиозные фанатики“, - повторяет он. “Тогда были у них красные адморы –Яари и Хазан. Тогда была у них красная церковь, сегодня они создали новую церковь. Должна же быть у них религия, они не могут без религии. Евреи, вообще, религиозный народ. Сколько прсихологических школ есть в мире? Только психоанализ превратился в религию, потому что его основал еврей Фрейд. И Маркс, внук раввина, создал теорию, ставшую религией. В демократических странах она не стала религией – ни в США, ни в Англии. А у нас левые искали новую религию, и сейчас у них есть две “скрижали завета“. Одна – Палестина, другая – демократия. Сейчас у них есть святой этой религии, религии мра – Sent Isaac. И есть культ из цветов и свечей, каждый год они играют ему большую мессу Баха, мессу си-минор – это культ. Демократия их не настоящая“.

В 1956г. опубликовала “Шурат а-митнадвим“ брошюру, в которой описывался еще один случай коррупции под заглавием “Опасность подстерегает изнутри“. Правительство Германии, еще до соглашения о репарациях, переводило товары в Израиль в виде задатка. Официальная делегация из Израиля, состоящая из четырех человек, вылетела в Германию. Среди них был Шайке Яркони, муж певецы Яффы Яркони. Через несколько дней после этого рассказал директор фарфоровой фабрики в Баварии израильскому бизнесмену Зайдману, что прибыли к нему четыре человека из Израиля, заказали фарфоровую посуду на сотни тысяч для Сохнута, попросили увеличить цену на 15% и разницу положили в карман.

Зайдман подал жалобу в полицию Хайфы. Было начато следствие и вскоре закрыто – Шайке Яркони был приятелем и компаньоном в бизнесе Амоса Бен-Гуриона – сына премьер-министра. Когда опубликовала “Шурат а-митнадвим“ эту историю, подал Амос Бен-Гурион иск против Аэцни и еще против трех активистов.

Все четверо были приглашены к партийным “боссам“ – среди них Даян и Намир – которые сказали: На этот раз вы перешли все границы. Сейчас или извинитесь, или мы уничтожим вас. “Мы ответили, что нельзя прощать такую коррупцию“, - вспоминает Аэцни, - “решили воевать“.

Иск против “Шурат а-митнадвимм обсуждался коллегией из 3 судей – состав, который созывают в случае дела об убийстве. СМИ выступили против активистов. Радио тогда относилось к канцелярии премьер-министра и Тедди Колек, бывший тогда ген.директором канцелярии, задействовал цензуру. Аэцни и его товарищей представлял адвокат Шмуэль Тамир. У молодых активистов не было денег оплатить услуги адвоката, а адвокату, как известно, нельзя работать бесплатно, но три известных адвоката – Тусия-Коэн, Эдельбойм и Тамир – обратились к ним. Это было вскоре после процесса Кастнера, и Аэцни выбрал Тамира – динамичного и наступательного. В итоге все трое участвовали в защите, но Тамир возглавлял и финансировал все.

“И тогда“, - рассказывет Аэцни, - “они (МАПАЙ) пригласили нас снова и сказали: Хотя бы пусть это не будет Тамир. Мы не согласились. Но я поставил условие Тамиру, что он не использует это в политике против Бен=Гуриона и партии. Я был еще предан партии. Лишь после выяснилось, что Бен-Гурион мобилизовал ШАБАК, чтобы помочь сыну“.

“Суд проходил в атмосфере трибунала“, - рассказывает Аэцни. “В первом и во втором ряду сидели высшие офицеры. Тогдашний начальник полиции Иехезкель Согар, бывший в свое время секретарем Хаима Вейцмана, засвидетельствовал, что Шайке Яркони никогда не допрашивался в полиции. Когда попросил адвокат Шмуэль Тамир открыть дело, закрытое хайфской полицией, и доказать, что нет правды в этом утверждении, заявил Согар, что эта дело секретно из соображений безопасности государства. “Что здесь секретного“, - спросил Тамир, - “ведь это всего навсего фарфор“. Но суд принял иск и на ответчиков был возложен штраф 15 тысяч лир.

“Шурат а-митнадвим“ подала кассацию в Верховный суд. Среди судей был Моше Ландау, который поразился показаниям Согара, и Верховный суд отверг утверждения о секретности. Дело было открыто и выяснилось, что Согар дал ложную клятву и свидетельство. Яркони в самом деле допрашивался. Тем временем был назначен Согар послом в Вене. Когда ему стало известно об этом решении, он послал острое письмо, в котором разразился по поводу того, что дело рассматривалось, когда он находился за границей. “Это наглость со стороны Верховного суда“, - написал. Это была его ошибка. Он прибыл в страну, был судим, осужден на три месяца условно и к большому штрафу за ложное свидетельство и его общественная карьера была разрушена.

Постановление Верховного суда было революционным. Он изменило отношение к закрытым (секретным) делам и предотвратило возможность высших чиновников покрывать личную коррупцию утверждениями о секретности документации. В сущности, это постановление суда заложило краеугольный камень власти закона.

Но “Шурат а-митнадвим“ уже была разрушена. ШАБАК, по словам Аэцни, внедрил в организацию своих агентов и разрушил ее изнутри. Эльяким Аэцни, молодой адвокат, оставил общественную деятельность и занялся частным бизнесом.

Пресса постаралась уничтожить его. Шабтай Тевет опубликовал в “Гаарец“ серию статей, в которой набросился на “Шурат а-митнадвим“.

То, что не заселим - потеряем

После суда открыл Эльяким Аэцни адвокатскую контору в Тель-Авиве. “Начал с нуля“, - рассказывает он. “Это было тяжело, потому что меня бойкотировали. ШАБАК и СМИ изображали меня чудовищем“.

С годами преуспел Аэцни встать на ноги. Он сохранил хорошие отношения с адвокатами, представлявшими его на суде. В начале своего пути он работал у Эпельбойма, а Шмуэль Тамир стал его хорошим приятелем. Тамир даже предложил ему второе место в списке в Кнессет, который хотел создать, но Аэцни отказался. “Достаточно“, - сказал он, - “не хочу политики“.

Из партии Авода он вышел из-за коррупции, в которой та погрязла. Он переехал в Рамат-Ган, построил красивую виллу. У него с женой было две машины, они ездили в отпуск за границу и хорошо проводили время благодаря доходам преуспевающего адвоката. И тут наступила Шестидневная война.

“Это было для меня как молния“, - вспоминает он, - “до того не было у меня никакой связи с Иудеей, Самарией и Газой, с Хевроном. Я знал о погроме в Хевроне в 1929г., не более. Не был ни в какой организации эльдада. Но, видно, есть в человеке какая-то пружина, о которой он и не подозревает, а потом происходит что-то и пружина распрямляется“.

“Понятно, что об освобождении Иерусалима мы все мечтали, видели в снах, но освобождение Хеврона казалось мне абсолютно не реальным, это как добраться до обратной стороны Луны. Это было что-то сказочное и пугающее, погром 1929г. и изгнание евреев, резня в Гуш-Эционе. Арабов Хеврона называли убийцами и они оправдывали это прозвище“.

“От “Шурат а-митнадвим“ остался у меня осадок недоверия к правительству, к любому правительству. Я решил не полагаться на них, что они сохранят историческое наследие. В конце июня 1967г. я участвовал в демонстрации против возвращения Армон а-нацив – Аба Эвен толкал к этому – и услышал о плане Алона. Я сказал себе: Гевалт, если правительство будет проводить политику британской Белой книги, то и мы будем вести себя как в период мандата – создавать поселения“.

“Заинтересовался этим и узнал, что дети изгнанных их Гуш-Эциона создают группу для возвращения. Мафдаль тогда была голубем, с Моше Хаимом Шапиро. Богтый американский еврей пожертвовал деньги на воссоздание поселения, но поскольку в Маждале не воодушевились этой идеей, то он сказал им: что ж если вы не хотите в этом участвовать, то Аэцни берется за это. Я еще был тем, кем пугают маленьких детей. А ведь это было поле Мафдаля и Моше Хаим Шапиро поменял свое мнение. А впоследствии Хаммер и Бен-Меир поменяли направление, когда увидели куда дует ветер“.

Аэцни создал штаб борьбы против отступления. После Гуш-Эциона, решилт, следующий шаг – Хеврон. У общества тогда не было в памяти живой связи с Шхемом или Газой. В национальной памяти отпечатались лишь Хеврон и Гуш-Эцион.

Штаб распространил в синагогах плакаты за возвращение в Хеврон. Он обратились также к главе йешивы “Хеврон“ в Керем-Авраам почему бы ему не вернуться в Хеврон. Тот, понятно, отклонил это предложение.

“И тогда я понял“, - говорит Аэцни, - “что факел поселенчества перешел от светских антирелигиозных левых к право-религиозным. Сейчас все перевернулось и не только из-за Иудеи, Самарии и Газы. Даже новые поселения в Галилее не были созданы “Аводой“, Арик Шарон создал их“.

“Я искал среди своих друзей тех, кто захочет создавать и осваивать новые поселения. Не нашел ни в Аводе, ни среди ревизионистов. Много говорили, но ничего не делали. И вдруг выяснилось, что поднялась новая группа, возникло новое руководство. Это были вязаные кипы, ученики рава Кука и его сына. Рав Левингер приехал ко мне и я заинтересовал его поселенчеством в Хевроне. Это был именно тот человек, который был нужен, – лидер, за которым стояло общество“.

“Мы прибыли сюда на седер Песах, прошли весь путь от гостиницы “Парк“ до Меарат-Махпела. С тех пор я занимаюсь только этим, потому что ясно мне – то, что не заселим – потеряем. Йерихо, северо-восток Хеврона – потеряли. Там, где мы хоть немного зацепились, - сохранили. В сентябре 1972г. мы прибыли сюда, когда были построены первые дома в Кирьят-Арбе. Это было после убийства израильских спортсменов в Мюнхене. Мы сказали: это будет нашим ответом“.

Через полтора года после этого закрыл Аэцни свой оффис в Тель-Авиве и открыл маленькую адвокатскую контору в Кирьят-Арбе. Он выучил арабский и приходили к нему арабы из окрестных деревень. Он снискал большую популярность и был почетным гостем на свадьбах и празденствах. Это были идиллические дни, вспоминает он. Израиль своей политикой разрушил сосуществование с арабами.

Руки миролюбивых обагрены кровью сотрудничавших с нами.

После Шестидневной войны обратились к Израилю мэры Бейт-Лехеме, Бейт-Сахура и Бейт-Джаллы – трех христианских населенных пунктов – с просьбой аннексировать их, как была аннексирована восточная часть Иерусалима. Израильское правительство отказалось и через чуть более 30 лет получили стрельбу по Гило. Тогда после Шестидневной войны встретились Аэцни и Исраэль Арэль с мэром Бейт-Лехема Элиасом Бендаком и спросили его почему он хочет присоединиться к Израилю. “Плохо нам будет под арабской властью“, - сказал он, - “при Хусейне было плохо, а если властвовать будет Хеврон, то будет еще хуже“.

Прогнозы сбылись. Христиане превратились в преследуемое меньшинство в Бейт-Лехеме, в котором хозяйничает Мохамад Рашид из хевронской семьи Джабари – ставленник Арафата.

Когда Аэцни строил свой дом в районе Харсина бушевала инфляция и ему нужны были деньги. “Я обратился к своим друзьям“, - рассказывает он, - “и каждый еврей отвечал: мне придется открыть сберегательную программу, компенсируй мне разницу. Я пошел к одному арабу, известному в Хевроне и он немедленно одолжил мне деньги. “Что с процентами? “ – спросил его, он ответил: “Чего вдруг? “ Хотел дать ему расписку, он отказался. “А если случится со мной что-нибудь? “ – “Так не надо денег“, - сказал он. И я одолжил бы ему денег, если бы он попросил. До сих пор мы в хороших отношениях“.

Арабский шейх обратился к властям и предложил восстановить синагогу “Авраам авину“. Власти отказались. Хеевронское руководство было заинтересовано в связи с израильским правительством, но Израиль, говорит Аэцни, делал все возможные ошибки – вплоть до Осло.

“Разумеется, я никогда в адвокатской практике не занимался делами террористов или занимавших государственные земли“, - говорит он. “Один раз пришел ко мне араб и сказал, что у его сына есть такие проблемы. Просил, чтобы я защищал его. “Я никогда не защищал тех, кто пытался убить меня и мою семью“, - сказал ему. “Попробуй“, - предложил он. “Ты ешь свинину? “, - спросил его. Он испугался и ответил: “Никогда не ел“. “Попробуй“, - сказал я ему“.

Когда началась первая интифада, хевронские арабы предупредили об опасности. Когда Аэцни представлял в деле Дагайше жителей Кирьят-Арбы, которые были забросаны камнями и стреляли в ответ, выяснилось, что шейхи Дагайше обратились к израильскому коменданту Бейт-Лехема и сказали: “Вмешайтесь, наши бандиты готовят засаду“. Местное руководство было заинтересовано в сотрудничестве с администрацией, чтобы предупредить развитие событий, угрожающее и им. Израиль не использовал возможность.

“Уже тогда“, - говорит Аэцни, - “начались попытки не дать ЦАХАЛю победить. Политики промывали мозги офицерам, что это как Алжир, а из Алжира надо убегать. Можно было покончить с интифадой за 2-3 месяца, но левые хотели, чтобы Израиль проиграл, чтобы возникло палестинское государство“.

Первым маштапником (сотрудничавшим с нами), повешенным на столбе, был староста деоевни Кабатие. ЦАХАЛь мог войти в деревню и предотвратить убийство, но Мицна, бывший тогда командующим Центральным округом (нынешний мэр Хайфы), не хотел. Аэцни позвонил ему и спросил, верно ли это. Мицна ответил: “Если бы ЦАХАЛь вошел, то погибло бы много арабов“.“Это миролюбие левых“, - подытоживает Мицна, - “их руки в крови арабов, оставленных нами на произвол“.

В те годы был избран Аэцни в Кнессет от партии Тхия, он предложил ШАБАКу раздать нашим арабским помощникам средства связи и предоставить им полномочия как у Армии защиты юга Ливана. Ведь они знают местность, почему бы не использовать их? Со временем выяснилось на всколько он был наивен. Яков Пери не допустил этого. Шамир и Аренс, в сущности, не правили армией и ШАБАКом, все было в руках левых, которые уже предназначили все ООП.

“Вильнаи (тогдашний командующий Южным округом) был главным негодяем“, - говорит Аэцни, - “главное для него было избежать конфликта. Это не называется убежать, говорили они, это называется прервать контакт контролируемым способом. Они намеренно хотели поражения, чтобы проложить путь к Осло“.

Две войны вел в жизни Эльяким Аэцни. Первая – за справедливость в суде, вторая, которую он ведет до сегодняшнего дня, - за национальную справедливость. Это не популистское и не благодарное занятие. Но есть люди, которые идут по этому пути, и в Тель-Авиве и в Кирьят-Арбе, и не могут иначе.

“Макор ришон“, 02.2002
Перевод аналитической группы "МАОФ"

< < К оглавлению < < > > К следующей статье > >

Hosting by